Метели ложатся у ног
Шрифт:
— Хфу-у! — устало выдохнул Делюк и тряхнул головой: — Что это? Сон? Явь?
Чтобы убедиться, не сон ли это, он ущипнул себя в щеку и едва не крикнул от боли.
«Сон, конечно!» — решил он, откинулся на подушки, уже обметенные инеем, зарылся с головой под меховое одеяло и стал засыпать. Но сон не шел к нему. Делюк лежал с закрытыми глазами, стараясь ни о чем не думать, но им овладевало странное состояние: казалось, что от него отделяется душа, становясь как бы двойником, и оба они, тело и душа, начинают вдруг то расти до таких размеров, что и чум мал, то наоборот — делаются маленькими, как былинка. Делюк испугался, попытался сесть, но не смог: руки и ноги не слушались его, не поднималась голова. Тогда он стал открывать глаза, но и они не открывались. «Что за чертовщина? Что со мной?» — подумал он и услышал над собой нежный, прозрачный звон. И странно: глаза у него закрыты, а он видит, что по шесту напротив его головы медленно спускается золотой пензер [41] с прозрачными, как весенний лед, бубенцами…
41
Пензер — бубен шамана
«Это мне? — мысленно спросил Делюк. — А на что он мне?»
Переливался в тишине нежный звон бубенцов.
Делюк потянулся к повисшему над собой пензеру, рука на этот раз послушалась, но не дотянулась. Он стал приподниматься, но над ним раздался в тишине голос:
— Это тебе, но не торопись, Белый Ястреб.
— Белый Ястреб?! — удивился Делюк. — Это… почему же — Белый Ястреб? Отец и мать дали мне имя Делюк.
— Белый Ястреб! — отрезал голос из темноты. — Отныне ты Белый Ястреб!
— Почему?
— Сам узнаешь, — ответил тот же голос, и Делюк скорее почувствовал, чем увидел, что пензер упал ему на колени. Но когда он сел и открыл глаза, ни пензера, ни темноты не оказалось: брезжил рассвет, стекая через макодан в чум.
«Странное что-то происходит со мной!» — возмущенно подумал Делюк, но тут же забылся…
— Где он? Где? Ведь здесь был, только что здесь был. — Делюк ползал на четвереньках по одеялу, бормоча. — Здесь! Только что здесь был!.. Золотой пензер!
Тадане развела руками и втянула голову в плечи. Потом она долго смотрела на внука, который торопливо шарил руками по одеялу, крутясь на месте, наконец не выдержала и сказала тихо:
— Что-то не то, внук, говоришь… Какой это пензер? Такого у нас и в роду не было.
— Да здесь он был, пензер! Золотой!
Старуха засмеялась.
— Да очнись же ты. Проснись!
— Разве это сон?! — Делюк удивленно потрогал руками голову, грудь, окинул взглядом чум. — Я вовсе не сплю. Давно не сплю.
— А что ищешь?
— Пензер, говорю!
Старуха всплеснула руками, потому что даже нужного слова не могла найти, а сама подумала тревожно: «А ведь он в оболочке родился! Не беда ли нагрянула, а?» [42]
— О-хо-хо! — засмеялась Санэ. — Пензер потерял, которого не было!.. Ещё и говорит, что не спал!
«Был! Здесь он был!» — хотел возразить Делюк, но, усомнившись, промолчал, стал озираться вокруг. С глаз у него будто сошла пелена, от которой всё казалось в тумане.
42
По поверью ненцев, ребенок, который родился в «рубашке», будет шаманом, Но до того, чтобы стать шаманом, он, как испытание, должен пережить стадию сумасшествия, которая для многих слабовольных становится обычно роковым концом.
— Может, и сон, — сказал он тихо и стал натягивать пимы.
Потом ещё дважды видел Делюк золотой пензер, повисавший над ним сверху. Он каждый раз падал ему на колени и исчезал. На седьмые сутки, перед рассветом, он снова услышал знакомый звон и голос:
— Белый Ястреб, ты трижды видел золотой пензер. Он — твой, но в руки твои он не попадет. До поры, конечно. Не отчаивайся. Точно такой же, но обычный пензер, ты должен сделать из шкуры белого менурэя [43] , которого ты принесешь в жертву жителям верхней земли. На горе Хурт-вой они тебя давно ждут.
43
Менурэй — олень, на котором никогда не ездят; является как бы вожаком стада, в гололед он ломает копытами ледяную корку наста.
«Хурт-вой?» — задумался Делюк, услышав название священной горы, наконец догадался, в чем дело, и крикнул:
— Так вот оно что!
— Что, сын мой? — моргая спросонья, спросила Санэ.
— Что, внучек? — спросила и бабушка Тадане, ворошившая на железном листе потухшие угли, чтобы раздуть костер.
— Ничего, — сказал он и по-ребячьи озорно нырнул с головой под теплое одеяло.
Он не совсем поверил услышанному, стал придирчиво ощупывать себя, но ничего особенного не нашел, потому что, как все смертные, он был простым, обыкновенным человеком, крайне бедным: тридцать оленей — не богатство, на них едва-едва можно перевезти на новое место свой чум и при этом часть саней каждый раз надо подвозить на второй заезд.
«Коли так, то ладно, — продолжал думать Делюк. — Оленьего дитя мне не жаль. Принесу его в жертву богам на священную гору Хурт-вой, чего бы это ни стоило. Но… белого менурэя? Где мне его взять?! В моем стаде, правда, есть два белых оленя, но далеко не менурэи — старые, заезженные быки. До менурэев ли, если в дни кочевий все тридцать оленей вместе с важенками и нялуку [44] запрягать приходится… Может, всё же завести в стаде менурэя? Ведь когда ещё родится белый олень! Потом ещё лет пять-шесть надо растить его, холить, смотреть на него, как на святого, когда и так некого запрягать в грузовые нарты. Так и вся жизнь пройдет!»
44
Нялуку — олененок от шести месяцев до года.
Наскоро одевшись, Делюк почти бегом выскочил на улицу, убеждая себя вслух:
— Чем же не менурэи дикие олени?! Есть же белые и среди них!
Он с ходу залетел в загон, где стояли олени, вывел на вожже пять оленей березовой масти — он на них обычно ездил в гости, — привел их к нарте и стал запрягать.
— Делюк, братик наш, в гости, значит, поедем? — спросил вдруг один из маленьких братьев-близнецов, прятавшийся от другого возле нарты Делюка.
Делюк, не ожидавший такого, стоял в растерянности, глядя молча на празднично озаренное лицо брата, который мысленно гостил уже в чьем-то чуме, потому что брат, если он запрягал эту пятерку, брал с собой и его, и Ябтако. Но Делюк опомнился и сказал:
— Нет, Ламдоко. Не поедем в гости. Сегодня я один поеду. Далеко поеду.
Светившееся как бы изнутри лицо мальчика стало темнеть, будто солнце на небе заволакивало тучами. И Ламдоко сказал:
— Далеко, так ладно. Потом поедем.
Ламдоко тут же метнулся в сторону и скрылся за соседним вандеем, потому что в двух шагах от них, как бы вынюхивая что-то, вкрадчиво ходил Ябтако.
Дети играли в свои игры, а занятый известными только ему мыслями Делюк торопливо запрягал оленей.
Пять оленей березовой масти не нуждались в хорее. Делюк лишь по привычке взмахивал им, но ни пелеев [45] , ни вожака упряжки не трогал. Он ехал наугад, надеясь встретить дикого оленя и, конечно же, белого, потому что каждый «дикарь» — тот же менурэй, ибо дикие олени ещё никогда в жизни не видели лямки. Белого — таково условие владельца голоса, который говорит с Делюком утрами от имени жителей верхнего мира. Но где они, дикие олени? Легче ветер поймать на просторе, чем «дикаря»! Он за несколько повёрд [46] запах человека и домашних оленей учует и — был таков!
45
Пелеи — все олени упряжки, кроме передового, вожака.
46
Повёрда — перебежка оленей от отдыха до отдыха.