Чтение онлайн

— Добрые слова в чуме говорят, — сказал он и, шагнув к чуму, взмахом руки дал понять, чтобы гости следовали за ним.

Ни Туси, ни Ячи не хотелось идти в чум, где лишние глаза и уши, но закон гостеприимства нельзя перешагивать, а потому оба они покорно шли за Делюком.

Когда все трое мужчин, подогнув аккуратно ноги, сели на оленьи постели, на латах перед ними появился стол на коротких ножках, заваленный поджаренными на огне оленьими ребрами. Пища богов! Возле ребер на столе стояла деревянная чашка с темной оленьей кровью.

Разговор в чуме не клеился, а потому Делюк сказал, показав на мясо:

— Вчера я его застрелил.

— Дикий? — отвесил челюсть Ячи.

— Да, — сказал Делюк. — Ветер был сильный, и олень даже не учуял близость человека, на пять саженей подошел к краю ивняка, где я сидел в засаде. Стрела насквозь пронзила его.

— И по крови видно, что дикарь. Густая она, да и мясо приятно сладит, — со знанием дела рассудил Туси. — А у нас почему-то до них и руки не доходят. То ли день короток, то ли дел невпроворот. В юности-то я обожал охоту на дикарей, не один долгий весенний день потушил на их тропах, хотя в стаде отца было уже более десяти тысяч оленей. Потом их «сибирка» свалила, всего треть выжила, но, к счастью, стадо снова вспыхнуло.

— Что богом запалено — не потухнет навсегда, — вовсе не к месту вставил Ячи.

Делюк будто не слышал этих слов. Он обратился заинтересованно к Туси:

— Теперь-то у тебя много оленей?

Туси повернул плоское лицо в сторону Делюка, долго молчал, думая, что как раз удобный случай предложить ему оленей, но рассудил: рано, это будет выглядеть наигранно и наивно, а потому сказал:

— Не так уж и много у меня оленей. Тысяч-то семь, думаю, есть, наверное.

— О! Это же что звезд на небе в ясную ночь! — явно подстраиваясь под настроение Туси и подзадоривая его самолюбие, нарочито пропел Делюк, догадываясь о истинной цели приезда неожиданных гостей.

Слова Делюка задели и самолюбие Ячи.

— Мне-то особо нечего сказать, но пять тысяч оленей в моем стаде, думаю, есть, — подчеркнуто важно сказал и он. Он ощутил неловкость и добавил: — Счета оленям мы не ведем. Так лишь, на глазок прикидываем. Сотней больше, сотней меньше — не большая разница.

Каким-то явно непонятным даже себе самому чутьем Делюк теперь уже четко уловил мысли и намерения гостей, понял, что гонят они его в ловушку, а потому сказал:

— Мне лично нечем хвастать. Четверть тысячи — ещё не олени. Захочу — вечером сосчитаю всех до одного, захочу — утром…

Туси уловил в голосе Делюка насмешливые нотки. Он не подал вида, желая и дальше тянуть игру. А глаза у Ячи загорелись, глядя в упор на своего друга, он всем видом говорил, что, мол, пора оленей предложить. Туси, умеющий думать широко, глубоко и гибко, еле уловимо покачал головой, перевел взгляд на макодан и заявил:

— А день-то уже и вниз покатился. За разговорами да за едой дорогу не сделаешь короче. Пора и в путь

— В путь так в путь, — согласился и Ячи.

В груди у Делюка заныло: ему очень не понравилось, что и его мысли уловили гости. Ему почему-то даже стало обидно.

— Пора, пожалуй, и мне в путь, — сказал он, и в этот миг гостям показалось, что хозяин чума превратился вдруг в белого ястреба и с гортанным криком вылетел на улицу через дыру макодана.

Глаза у Туей и Ячи полезли на лоб, руки задрожали — и вот уже, с опаской поглядывая на небо, будто оно могло обрушиться, на полусогнутых ногах бежали они к своим нартам.

А Делюк как ни в чем не бывало сидел на своей нарте, спрашивал:

— Что-с вами? Что случилось?

Те словно не слышали его вопроса — с ходу взялись за вожжи и хореи и в следующее мгновение от земной влаги, поднятой копытами оленей, вспыхнули за нартами кольца радуг.

Две упряжки неудержимо летели на простор. Они навсегда уносили в тундру новое имя Делюка — Белый Ястреб!

— Он? Делюк?.. Белым ястребом, говоришь?! Да не-ет! Не может быть! Я его ещё в прошлом месяце видел, когда в лавку Хожевина ездил. Простой, обыкновенный парень этот Делюк! — возражал Сядэй Назар Туси и Ячи, которые наперебой рассказывали ему о своей гостьбе в чуме Делюка. Этому он не верил и не думал верить.

— Двести оленей ты… просто так отдал ему?! — ехидно улыбаясь, Туси не спускал острых глаз с лица Сядэя Назара, желая поддеть его самолюбие.

— А что? Отдал — и всё. Мои олени-то. Просто так отдал, потому что я никогда не вру самому себе. Сказал, значит сделал, — заявил категорично Сядэй Назар, подумал и добавил: — Жалко стало мальчонку. Один как палец торчит он посреди далеко не мирного простора со своим ветхим чумом да с какими-то жалкими полста олешками… А ведь я головой обязан обитателям этого маленького чума, где и жизнь-то всегда едва-едва теплилась. Года три назад на реке Пэ-Яха перед самым ледоходом Сэрако, отец Делюка, рискуя собой, меня, почти уже мертвого, провалившегося вместе с упряжкой под уже съеденный водой лед, на тынзее вытащил, откачал воду, которой я наглотался, обогрел, приютил, дал упряжку, потому что олени моей упряжки утонули и их вместе с крошевом льда унесла река в море… А за добро положено платить добром, Жаль только, что при жизни самого Сэрако я не смог сделать этого, но бог всё видит, — чумы наши слишком далеко друг от друга были, — жил-то я на Вангурее, недалеко от устья Большого Ивового моря, а его чум стоял у истоков реки Варакута, на Камне. Так что эти двести оленей давно уже были не моими. А слову своему я хозяин.

Туси и Ячи сказать было нечего, а потому оба лишь кивнули согласно.

— Всё может быть, — прерывая молчание, задумчиво сказал Сядэй Назар. — На земле всё ново, всё незнакомо. Мы и сами о себе мало что знаем. Нельзя всего знать. Только вы, Туси и Ячи, о Делюке придержите языки. Если он, правда, шаман…

— Здоровы будем! — раздался из-за полога голос Делюка.

Брови у Сядэя Назара полезли на лоб, открылись широко глаза, и сам он весь будто бы в каменного истукана превратился. Каменно застыли и его гости — Туси и Ячи. Всё замерло в чуме. Даже не слышалось шума пламени затухающего уже костра.

Первым всё же нашелся хозяин чума, хотя теперь у него не было сомнения, что, конечно же, весь их разговор Делюк слышал, если он настоящий шаман.

— Здорово! — сказал он. — Для тебя, Делюк, вижу, и даль — не даль!.. Будь же к столу — гостем будешь,

— Да какая там даль! Я тут жилые норы смотрел. Зима-то на носу! Где зверь останется зимовать — надо знать. А тут стойбище увидел… — многословно объяснил свое неожиданное появление Делюк и, аккуратно подобрав под себя ноги, расположился возле Ячи, сидевшего за столом в сторону выхода. — В большом стойбище много видят и много слышат. О чем земля говорит?

Туси и Ячи сидели молча, будто их не было. Они почти не дышали.

— Язык — без костей. Всякое говорят люди. Дни правильно идут, — изрек хозяин чума. — Я же больше своим глазам доверяюсь.

Чтобы вывести себя из оцепенения, Туси опрокинул на блюдце чашку, подтолкнул её к середине стола и, разогнув ноги, откинулся на подушки, сказал:

— Добрый у тебя, Назар, луца сяй [48] . До костей он меня прогрел.

Опрокинул на блюдце свою чашку и Ячи, обронив только одно слово: