Чтение онлайн

Я оцениваю вероятность в 90 процентов, но, поскольку статистика говорит мне, что это, вероятно, не будет негативным изменением, я могу с этим жить. Всякий раз, когда я отвечаю ДА на этот вопрос, он удаляется из списка возможных исходов.

И так я продолжаю, оценивая каждый исход.

Он может встретиться со мной и отвергнуть меня. Средняя вероятность. Могу ли я с этим жить? ДА.

Он может полностью игнорировать меня. Высокая вероятность. Могу ли я с этим жить? ДА.

Я встречусь с ним, и он мне не понравится. Средняя вероятность. Могу ли я с этим жить? ДА.

Когда я заканчиваю подсчёты, Метод определяет, что наихудший возможный исход, который был бы для меня совершенно сокрушительным и немыслимым, — это 1-процентная вероятность того, что моя семья больше никогда не будет со мной разговаривать.

Другими словами, связаться с парнем, которого интернет называет моим братом, не будет концом света.

Мой телефон находится на другом конце спальни, поэтому я загружаю сайт BioRoots на ноутбуке и создаю новое сообщение. Когда вы регистрируетесь, у вас есть возможность сделать своё имя публичным, что я и сделала. Весь смысл этого был в том, чтобы найти моих биологических родственников. Если они существуют, я хочу, чтобы они могли связаться со мной.

Но у этих родственников есть возможность оставаться анонимными, что и выбрало это биологическое совпадение. Его имя пользователя — HLS315.

Я несколько минут размышляю, что написать, и в конце концов решаю, что это не высшая математика. Пишите коротко и просто. Мои пальцы порхают по клавиатуре, пока я сочиняю сообщение.

Ты спросил, как бесит жизнь. Вот так, чёрт возьми.

Мой отец думает, что он самый важный человек в любой комнате.

Конечно, в закусочной Деллы в понедельник днем он, скорее всего, так и есть. Я не вижу ни одного другого конгрессмена США, сидящего за одним из красных виниловых столиков. Проблема в том, что этот конгрессмен ещё более напыщенный, чем остальные, а это о многом говорит, потому что я никогда не встречал политика, который не был бы зациклен на себе.

Но мой отец находится в самовлюблённом классе, полностью своём собственном. Только потому, что он может быть успешнее большинства людей, которых встречает, это не даёт ему права выпячивать грудь и разговаривать с ними свысока. Или, что ещё хуже, игнорировать их. Их присутствие, их мнения. Меня мой отец игнорировал всю мою жизнь. Он действительно использует эти слова, когда я бываю дома на праздниках. Он смотрит поверх очков и говорит: «Свободен, Уильям».

Он единственный, кто называет меня Уильямом. И я подозреваю, что это только потому, что ему нравится слышать, как его собственное имя слетает с губ. Да, я младший. Уильям Ларсен II. Могло быть и хуже. По крайней мере, он не называет себя Биллом. Тогда бы он называл меня Биллом всё время.

Конгресс работает, поэтому тот факт, что папа прилетел из Вашингтона в Массачусетс, чтобы навестить своего сына в колледже, говорит мне, что это важно — по крайней мере, для него. Что я усвоил за свои двадцать один год на этой земле, так это то, что мы с отцом редко сходимся во мнениях о том, что мы считаем важным.

— Спасибо, — говорит он, когда официантка приносит наш кофе.

Я заказал обед, а он нет. Я ожидаю, что он уйдёт ещё до того, как принесут мою еду, и мне придётся есть одному. Что, наверное, предпочтительнее.

Он дарит официантке свою большую фальшивую улыбку, которую всегда использует в предвыборной гонке. Ту, которую он приберегает для маленьких людей.

— Не могли бы вы принести мне сахар, юная леди?

Этой официантке уже за пятьдесят, и она должна знать лучше, чем вестись на это. Большинство женщин видят насквозь это заискивание и находят его инфантильным, когда он так их называет. Но у этого человека чутьё безошибочное. Он так хорошо читает людей и всегда говорит им то, что им нужно услышать.

Эта краснеет, как четырнадцатилетняя девочка, и скромно машет рукой.

— О, перестаньте.

Я стараюсь не закатывать глаза, когда она уходит.

— Как твои занятия? — спрашивает папа.

— Нормально.

— Алессия прислала мне твоё расписание. Я заметил, что ты не записался на «Этику», как я рекомендовал.

Да, потому что это моё расписание, а не твоё.

Я сдерживаю ответную реплику. И уж точно не доставлю ему удовольствия, признав, что программа курса «Этика» выглядела довольно интересной. Делать противоположное тому, что хочет папа, для меня своего рода рефлекс. Но по крайней мере, в этом случае это не обернулось против меня — выбранный мной курс не менее интересен.

— Зачем тебе урок биологии? — настаивает папа.

— Это инженерная лаборатория.

— Но зачем? Я не вижу здесь логики. Мы это обсуждали.

Нет. Это он говорил об этом. Он любит планировать мою жизнь. Каждый раз, когда начинается новый семестр, я обязан отправить копию своего расписания по электронной почте его помощнице, которая показывает его ему, чтобы он мог решить, считает ли он его достойным.

Я изучаю политологию. Меня, конечно, в это втолкнул папа, который по сути готовил меня к политике с пяти лет. Он думает, что мы станем президентской династией. Отец и сын. Что маловероятно, потому что, во-первых, для этого потребовалось бы, чтобы избиратели когда-нибудь избрали его подхалимскую задницу в Белый дом, а я предпочитаю думать, что большинство из них видят насквозь его фальшивое дерьмо. И во-вторых, для этого потребовалось бы, чтобы я этого хотел — а я не хочу. У меня нет абсолютно никакого интереса быть политиком.

Но это мой последний курс, и я не могу не думать о том, как будет выглядеть будущее. Честно говоря, я понятия не имею, блядь. Иногда я думаю, может быть, что-то за кулисами политики. Возможно, управление кампанией. Помочь кандидату, настоящему, занять должность. Кому-то, кто мог бы добиться реальных перемен, а не давать ложные обещания, которые мой отец и его союзники любят продавать безнадёжным массам.

— Уильям, — говорит он.

— Прости, что?

— Я говорю, ты не хочешь быть учёным. Зачем тратить время на то, чтобы смотреть в микроскопы и рассматривать слайды?

— Потому что мне это интересно. Разве не в этом смысл колледжа? Чтобы узнавать о том, что тебе кажется интересным?

— Выражения, — говорит он.

Я пытаюсь сменить тему.

— Как Келси?

Келси — моя мачеха. Они поженились, когда мне было четыре, так что технически она единственная мать, которую я когда-либо знал. Я ничего не помню до неё. Папа держит фотографии мамы на каминной полке, чтобы, когда нас фотографируют для интервью, это показывало, что у него есть чувства. Что он отчаянно любил свою первую жену. Уверен, что любил. Хотя, по словам моего деда, их брак был скорее выгодным, чем основанным на любви. Мама происходила из другой политической династии и принесла хорошие деньги. Объединённые состояния и всё такое.