Чтение онлайн

Но женщина больше не слышала его вопросов.

Кончиками пальцев он ощутил, что может наброситься на нее, как это уже случилось, и заорал:

– Вы еще не поняли, что я могу задавать вам тот же вопрос еще, и еще, и еще, пока вы не ответите?! Скажите мне, как долго это продолжалось? Сколько раз Офер приставал к Данит? Когда он начал над ней издеваться?

Он не хотел этого знать. Так отчего же ему было не остановиться?

– Вы не понимаете, что обязаны сказать это, чтобы помочь вашим детям? У вас дочь, о которой вы должны заботиться! – продолжал кричать инспектор.

И Хана услышала его слова. Она обратила к нему лицо и посмотрела на него. С презрением.

– Не учите меня, как мне заботиться о детях. Я не наврежу своим детям, кто бы меня об этом ни попросил!

– Ваш муж рассказал, что он вернулся домой и нашел Офера у Данит, – сказал полицейский уже спокойнее. – Офер не слышал, как он вошел. И вы знаете, что он делал в ее комнате, не так ли?

Ночью, когда Авраам, подготавливая заключительный отчет, просматривал в своем кабинете видеозапись допроса, ему было трудно понять по выражению собственного лица, каких именно слов он ждал от Ханы.

– Не указывайте мне, как я должна присматривать за своими детьми! Я никому не дам их обидеть, – снова повторила она.

Видеозапись приближалась к концу. И допрос тоже. Может, завтра ему и не вспомнится ничего из прошедших недель. Вопросы-ответы стали поспешными, напряженными.

– Что рассказал вам ваш муж?

– Ничего он не рассказал. У них с Офером вышла разборка.

– И из-за чего?

– Он мне не сказал.

– Вы хотите, чтобы я вам поверил, что вы не спросили?

– Я не хочу ничего. Помогло бы Оферу, если б я спросила?

– И что произошло?

– Когда?

– Когда была разборка между вашим мужем и Офером. Что произошло во время разборки?

– Рафаэль толкнул его в стену, и Офер ударился головой и упал. Это был несчастный случай. Это было в комнате Офера.

– И как вы отреагировали на то, что муж вам рассказал?

– Как, по вашему мнению, я могла на это отреагировать?

На записи было видно, что Авраам снова терял самообладание.

– Как вы отреагировали, я не знаю. Я смотрю на вас, на то, как вы сидите здесь и лжете мне, и не знаю. Вы не прекращаете лгать. В течение трех недель вы не сказали про своего сына ни слова правды. Мне не удается понять, какая вы мать. Я прошу вас рассказать, как умер ваш сын, а вы не способны это сделать. Я прошу вас посмотреть на него, а вы не способны на это даже после его смерти.

Шараби не ответила. И инспектор, наконец, отступился.

– Так что вы сделали? – спросил он обессиленно.

– Что я могла сделать? – процедила она сквозь зубы.

– Что вы сделали с Офером, когда обнаружили его мертвым, в комнате Данит или в его комнате – как вам будет угодно?

– Что сделала? Обняла его. И всё. Что еще можно было сделать?

Шрапштейн попросил разрешения «пять минут побыть с матерью», чтобы вытянуть из нее то, что нужно вытянуть.

– Не может быть такого, чтобы ее не было дома. Не верю я в эти сказки, что, мол, она вернулась домой позже его, – сказал Эяль, и все знали, что он прав.

Илана колебалась. Она спросила у Авраама Авраама, что он по этому поводу думает, и тот ответил:

– Как найдешь нужным, Илана. Мне без разницы.

Тогда Лим решила прекратить допрос.

– Дадим им несколько часов или несколько дней, чтобы они смогли это переварить, – сказала она. – Все это время они лгали не только нам, они лгали себе. Через несколько дней им будет не так тяжело говорить. И даже если мы правы и мать при этом присутствовала, я не знаю, что с этим делать. Я не уверена, что мы что-то выиграем, если порекомендуем отдать ее под суд.

Шрапштейн возражал против этого.

– Она виновна не меньше мужа, а скрытничала так покруче, чем он, – заявил он, но Илана стояла на своем.

– В любом случае окончательное решение вынесет прокуратура. – Этими словами она закончила совещание.

В четыре часа прибыла представительница Министерства социального обеспечения. Когда Авраам Авраам начал информировать ее по этому делу, Лим без стука вошла в его кабинет. Как оказалось, эти две женщины знали друг друга: Илана обратилась к социальщице, назвав ее Эти. Эта дама была женщиной лет пятидесяти с седеющими, как и у Лим, волосами.

– Оба родителя останутся под арестом, и надо что-то сделать с детьми, – сказал Авраам. – Старшая дочь, умственно отсталая, видимо, подверглась физическому насилию.

– Со стороны кого? – спросила Эти.

Инспектор с минуту помедлил, прежде чем ответить, и Илана сказала за него:

– Со стороны брата, погибшего подростка. Судя по всему, отец застал его во время нападения, и между ними произошла тяжелая разборка.

Авраам вспомнил, что уже много часов не курил.

Эти спросила, есть ли у детей родные.

– Бабушка с дедушкой, – сообщила Лим.

– Мать с дочерью очень привязаны друг к другу, – вмешался в разговор инспектор. – Не думаю, что мать согласится на то, чтобы кто-то, кроме нее, ухаживал за дочерью.

Утром из окна той самой полицейской машины, в которой нужно было привезти мать Офера на допрос, он видел их вместе на тротуаре, ожидающими подвозки Данит в школу. Хана Шараби ни на минуту не выпускала дочкину руку.

– Мать тоже останется под арестом? – спросила социальная работница.

– Да – по крайней мере, на ночь.

– Она причастна к тому, что случилось с сыном?

– Пока нам неизвестно, насколько. Но она совершенно точно причастна к утаиванию фактов. Они выдали версию, которая ее обеляет, – видимо, в надежде, что она останется с детьми.

Дверь открылась, и Маалюль сообщил, что Данит привезли в участок.

Илана с Эти поспешно вышли из кабинета, а Авраам Авраам, не зная, должен ли он к ним присоединиться, остановился у двери. Молодая женщина – видимо, работница школы, в которой училась Данит, – привела высокую девочку-подростка. Та покорно давала вести себя по приемной, среди застывших копов. Шла она мелкими, осторожными шажками. Илана приказала освободить зал заседаний. Авраам увидел, как она входит в камеру допросов, где сидит Хана Шараби, выходит оттуда вместе с ней и проводит ее в зал, куда отвели ее дочку, а потом, оставшись снаружи, закрывает за матерью дверь. Сквозь закрытую дверь и стены инспектор услышал, как Хана впервые разразилась горькими рыданиями.