Между натурализмом и религией
Шрифт:
Если это описание соответствует положению вещей, то постнациональная констелляция ставит нас перед неудобной альтернативой: либо мы должны отбросить претенциозную идею конституции самоуправляющейся ассоциации свободных и равных граждан и удовольствоваться социологически отрезвляющей интерпретацией правовых государств и демократий, от которых остаются лишь фасады; либо мы должны отделить поблекшую идею конституции от субстрата национальных государств и вновь оживить ее в постнациональном обличье мирового общества с политической конституцией. Разумеется, недостаточно продемонстрировать в философском мыслительном эксперименте, как нормативное содержание идеи может быть понятийноснято в мировом гражданском обществе без мирового правительства. Идея должна в самом мире считаться с идущей ей навстречу эмпирией.
Национальные государства уже давно запутались в зависимостях очень взаимозависимого мирового общества. Отдельные системы мирового общества — с ускоренными информационными и коммуникационными потоками, с распространившимся на весь мир движением капитала, оборотом торговли, производственными цепями и переносом технологии, с массовым туризмом, трудовой миграцией, научной коммуникацией и т. д. — беспрепятственно проникают через границы национальных государств. Подобно национальным обществам, это глобальное общество тоже интегрируется с помощью тех же самые посредников (Medien): власть, деньги и взаимопонимание. Почему же конституция, которая средствами политики и права успешно использовала эти интеграционные механизмы на национальном уровне, должна терпеть крах на супра- и транснациональном уровне? Я не усматриваю никаких социально-онтологических оснований для того, что государственно-гражданская солидарность и способность политической конституции к управлению должны останавливаться у национальных границ. Но, как сказано, недостаточно продемонстрировать в философском мыслительном эксперименте, как нормативное содержание конституционной идеи можно понятийноснять в мировом гражданском обществе без мирового правительства.
В многоуровневой глобальной системе классическая функция государства — обеспечение порядка, — то есть гарантия безопасности, права и свободы, переносится на уровень супранациональноймировой организации, специализирующейся на функциях сохранения мира и глобального осуществления прав человека. Однако последняя функция была бы исключена из необъятных задач всемирной внутренней политики, состоящих в том, чтобы, с одной стороны, преодолевать чрезмерную разницу жизненных уровней в стратифицированном мировом обществе, восстанавливать экологическое равновесие и предотвращать коллективные угрозы; а с другой — добиваться межкультурного взаимопонимания с целью эффективного равноправия в диалоге между мировыми цивилизациями. Эти проблемы требуют иного модуса разработки в рамках транснациональныхсистем переговоров. Они не могут быть решены напрямую, посредством использования власти и права по отношению к недовольным или неспособным национальным государствам. Эти проблемы касаются собственной логики функциональных систем, переходящих границы национальных государств, и собственного смысла культур и мировых религий, с которыми политика должна войти в соглашение путем мудрого примирения интересов и разумного управления, а также благодаря герменевтической восприимчивости.
При поисках тенденций, которые в самом мировом сообществе способствуют идее всемирно-гражданской конституции, различение между супранациональным и транснациональным уровнями направляет взгляд, с одной стороны, на предстоящую реформу ООН (IV), а с другой — на динамику, складывающуюся из все отчетливее ощущающегося дефицита легитимации наличных форм global governance [491] (V).
В рефлексии относительно пропасти между бытием и долженствованием Джон Ролз проводил различие между «идеальной» и «реальной теорией». Это методическое различение еще недостаточно детрансцендентализировало кантовское различение между миром ноуменов и миром явлений. Идеи находят доступ в общественную реальность с помощью неизбежных идеализирующих предпосылок наших повседневных практики испытывают на этом незаметном пути силу сопротивления социальных фактов. К примеру, граждане участвуют в политических выборах, так как они — со своей точки зрения участников — исходят из того, что их голос учитывается, какие бы отрезвляющие вещи ни говорили политологи с точки зрения наблюдателей о географии выборов и процедуре выборов. И клиенты, как прежде, в ожидании суда хотят, чтобы их спорные случаи получили беспристрастную оценку и чтобы по ним было вынесено правильное решение независимо от того, что профессора права и судьи говорят о неопределенности нормы и процедуры. Конечно, идеи достигают эффективности лишь благодаря идеализирующим предпосылкам учрежденных или привычных практик. А если практики находят опору, например, в законно образованных институтах, то даже фикции и подстановки, посредством которых они работают, должны восприниматься всерьез как факты.
491
Глобального управления (англ.).
ООН представляет собой такое учреждение. В рамках этого института международного права уже несколько десятилетий назад образовались новые, нормативно сильно нагруженные практики и методы. Я хочу проверить реальное содержание кантовского проекта, двигаясь по следам запущенной в ход реформы этой всемирной организации. Тем самым мы покидаем почву теории, обоснованной в первую очередь нормативными аргументами, ради конструктивной интерпретации стремительно развивающейся области позитивного права. Между тем международное право по модусу значимости сравнялось с государственным правом и вследствие этого изменило свой статус. На транснациональном уровне «речь идет о новой разновидности смеси, состоящей из государственного и надгосударственного права, из частных договоров и из публичного права»; на супранациональном уровне «кроме того формируется мировое конституционное право» [492] .
492
См.: Peters A.Wie funktioniert das Volkerrecht? // Basler Juristische Mitteilungen. Februar 2004. S. 24; ZanglB.Is There an Emerging International Rule of Law? // European Review. 13 Supplement I (May 2005). P. 73–95.
В результате спор между дуалистическим представлением о соотношении между государственным правом и международным правом, с одной стороны, и монистическим учением о слиянии государственного права и международного права в глобальной правовой системе — с другой, в значительной степени стал беспредметным [493] .
Во всяком случае, сегодня многим экспертам ускоренное развитие международного права представляется «конституционализацией», которая форсируется международным сообществом государств с целью укрепить правовую позицию индивидуальных субъектов права, поднявшихся до уровня субъектов международного права и граждан мира [494] . Даже комиссия, назначенная Кофи Аннаном [495] , как из чего-то безусловно само собой разумеющегося, исходит из того, что срочная реформа Всемирной организации осуществляется в том самом направлении, стрелки для которого были уже установлены Хартией ООН с четырьмя далеко идущими инновациями. А именно — она:
493
См.: Kelsen H.Sovereignty // Paulson St., Litschewski-Paulson B. (eds.). Normativity and Norms. Oxford, 1998. P. 525–536.
494
Tomuschat С.International Law: Ensuring the Survival of Mankind on the Eve of a New Century. General Course on Public International Law // Receuil des cours. 281 (1999). The Hague, 2001. P. 163 etc.: «Today, the international legal order cannot be understood anymore as being based exclusively on State sovereignty. […] Protection is afforded by the international community to certain basic values even without or against the will of individual States. All of these values are derived from the notion that States are no more than instruments whose inherent function is to serve the interests of their citizens as legally expressed in human rights […]. Over the last decades, a crawling process has taken place through which human rights have steadily increased their weight, gaining momentum in comparison with State sovereignty as a somewhat formal principle». [«Сегодня международный правопорядок больше невозможно понимать как нечто основанное исключительно на государственном суверенитете. […] Международное сообщество обеспечивает протекцию известным основополагающим ценностям даже без участия воли или против воли индивидуальных государств. Все эти ценности — производные от понятия о том, что государства не более чем инструменты, неотъемлемой функцией которых является служить интересам их граждан, юридически выраженным в правах человека […]. За последние десятилетия начался ползучий процесс, в котором права человека неуклонно повышали свой вес, и им придавалось больше важности, нежели государственному суверенитету как более или менее формальному принципу» (англ.).]Об этом см.: Bogdandy A. von.Constitutionalism in International Law: Comment on a Proposal from Germany (выходит в «Harvard International Law Review»).
495
High-Level Panel on «Threats, Challenges and Change» представила 1 декабря 2004 года доклад (цитируемый как ТСС), суть которого Кофи Аннан разобрал в своем обсуждении реформы ООН 31 мая 2005 г.: «In Larger Freedom: — Towards Development, Security and Freedom for all (LF)». См. первую реакцию: Fassbender В.UN-Reform und kollektive Sicherheit // Heinrich Вull Stiftung (Hg.). Global Issue Papers. Nr. 17. April 2005.
(а) эксплицитно сочетает цель сохранения мира (как у Канта) с политикой осуществления прав человека во всем мире;
(b) налагает запрет на насилие, дополняя его угрозой санкций и принуждающих к миру интервенций (и тем самым открывает перспективу наказания войны, как механизма решения межгосударственных конфликтов);
(c) релятивизирует суверенитет отдельных государств по отношению к цели сохранения мира во всем мире и коллективной безопасности и
(d) благодаря включению всех государств в инклюзивную всемирную организацию создана важная предпосылка для приоритета и универсальной обязывающей силы права ООН.
(а) В противоположность Лиге Наций, Хартия ООН связывает цель сохранения мира во всем мире в Статье 1, № 1 и 3, с «уважением к правам человека и фундаментальным свободам для всех, невзирая на расу, пол, язык или религию». Эта обязанность распространять принципы конституции, которые до сих пор гарантировались лишь в пределах национальных государств, на весь мир, всё в большей степени определяла повестку дня Совета Безопасности и за последние десятилетия привела ко все более экстенсивному истолкованию фактических обстоятельств нарушения мира, агрессии и угрозы международной безопасности. Комиссия по реформе делает из этого развития вывод, распространяя «новый консенсус безопасности» на неделимую триаду: 1) защиты от опасности, 2) гарантирования прав на индивидуальную свободу и участие и 3) эмансипации от недостойных человека условий жизни. Она распространяет понятие источников опасности от классических межгосударственных конфликтов не только на гражданскую войну и внутригосударственное насилие, на международный терроризм, обладание оружием массового поражения и транснационально организованные преступления; она расширяет этот каталог источников опасности с учетом развивающихся стран и массовых лишений населения из-за нищеты и болезней, социальной маргинализации и разрушения окружающей среды.
Таким образом, сохранение международной безопасности понятийно сливается с постулатом об исполнении пактов о гражданских и политических, экономических, социальных и культурных правах, принятых Генеральной Ассамблеей в 1966 году. При этом упомянутая комиссия производит осознанную демилитаризацию концепта безопасности, когда она, к примеру, указывает на то, что международная пандемия гриппа в 1919 году, унесшая приблизительно 100 миллионов жизней за один год [496] , потребовала больше жертв, чем кровавые военные битвы за всю Первую мировую войну: «Any event or process that leads to largescale death or lessening of life-chances and undermines States as the basic unit of the international system is a threat to international security» [497] (TCC. P. 12).
496
Приведенный (в ТСС, р. 19) показатель в 100 миллионов оспаривается историками, но это ничего не изменяет в порядке величины.
497
(«Всякое событие или всякий процесс, ведущие к широкомасштабной гибели людей или уменьшению их шансов на выживание и подрывающие государства в качестве основных единиц международной системы, представляют собой угрозу международной безопасности» (англ.).]
(b) Ядро Хартии ООН формирует всеобщий запрет на насилие в сочетании с полномочиями для Совета Безопасности применять соответствующие санкции в случае нарушения. Если отвлечься от принудительных мероприятий, которые назначает сама ООН, то общий запрет на насилие ограничен лишь узко определенным правом на самозащиту в случае однозначно идентифицируемого и непосредственно грозящего нападения. Комиссия, с одной стороны, укрепляет прерогативу решений Совета Безопасности по сравнению с великими державами, претендующими на право первого превентивного удара [498] . С другой стороны, она упорно отстаивает право Совета Безопасности на военную интервенцию: «Collectively authorized use of force may not be the rule today, but it is no longer an exception» [499] (TCC. P. 81). Комиссия подчеркивает это также в связи с применяемой практикой вмешательства в межгосударственные конфликты: «We endorse the emerging norm that there is a collective international responsibility to protect, exercisable by the Security Council authorizing military intervention as a last resort, in the event of genocide and other largescale killing, ethnic cleansing or serious violations of international humanitarian law which sovereign Governments have proved powerless or unwilling to prevent» [500] (TCC. P. 203).
498
ТСС. Р. 189 f.: «There is little evident international acceptance of the idea of security best preserved by a balance of power, or by any single — even benignly motivated superpower». [«Очевидно, небольшой международной поддержкой пользуется идея о том, что безопасность будет лучше всего сохраняться балансом сил, или одной-единственной, однозначно имеющей благую мотивацию, сверхдержавой» (англ.).]
499
[«Коллективно дозволенное применение насилия не может быть сегодня правилом, но оно больше не исключение» (англ.).]
500
[«Мы подтверждаем возникающую норму, согласно которой коллективная международная ответственность состоит в том, чтобы защищать дозволенную и осуществляемую Советом Безопасности военную интервенцию в качестве последней надежды — в случае геноцида и прочих массовых убийств, этнических чисток или серьезных нарушений международного гуманитарного права, если суверенные правительства оказались бессильными или не желающими предотвратить их» (англ.).]
На основании анализа до сих пор допущенных ошибок и замеченных недостатков подвергается критике невероятная селективность восприятия и бесстыдно неравная трактовка подобных по важности случаев (ТСС. Р. 86–88,201) [501] . В докладе делаются следующие предложения:
— о более точной спецификации возможных санкций и их контроле;
— о более приемлемой дифференциации между сохраняющими мир (peace-keeping)и способствующими миру (peace-enforcing)миссиями;
501
ТСС. Р. 41: «Too often, the United Nations and its Member States have discriminated in responding to threats to international security. Contrast the swiftness with which the United Nations responded to the attacks on 11 September 2001 with its action when confronted with a far more deadly event: from April to mid-July 1994, Rwanda experienced the equivalent of three 11 September attacks every day for 100 days, all in a country whose population was one thirty-sixth of that of the United States». [«Слишком часто ООН и государства — члены ООН проявляли дискриминацию, реагируя на угрозы международной безопасности. Сопоставим стремительность, с коей ООН прореагировала на атаки 11 сентября 2001 г., с ее реакцией на событие, повлекшее за собой несоизмеримо большее количество смертей: с апреля по середину июля 1994 г. Руанда каждый день в течение 100 дней сталкивалась с эквивалентом трех состоявшихся 11 сентября атак и все это происходило в стране, население которой составляет тридцать шестую часть населения Соединенных Штатов» (англ.).]