Чтение онлайн

…Кончив диктовать, Кузанни победно посмотрел на Степанова.

— Здорово, — сказал тот. — Только фактов мало.

— Главный факт тот, что я передаю это сообщение в Нью-Йорк первым. Официального подтверждения о замораживании переговоров еще нет, мы же слышали последние известия…

— Ты Эйнштейном никогда не занимался? — спросил Степанов. Кузанни пожал плечами:

— Я же ни черта не смыслю в технике, Дим!

— Он был философом и только поэтому стал математиком… Засунь в свою корреспонденцию такой пассаж, если, конечно, у вас это принято: все доэйнштейновские школы философии полагали, что интуиция — субъективный феномен, некая категория, соединяющая подсознание с логикой. И лишь Альберт Эйнштейн… — Степанов вдруг замолчал, нахмурившись. Он мысленно обратился с вопросом к самому себе: а если б Гитлер не начал гонение против евреев? Ведь тогда именно рейх стал бы первым обладателем атомной бомбы. — Да, именно Эйнштейн первым в истории философии сказал, что интуиция базируется на информации… Интуиция, по Эйнштейну, есть путь от внешнего оправдания к внутреннему совершенству… Еще проще, для американцев, как ты меня учил, надо писать просто: путь от частного к общему интуитивен, от общего к частному логичен… Обыграй это в конце… Ты писал свою корреспонденцию, интуитивно ощущая коллизию. Ты шел от частного к общему, пусть теперь разбираются ученые и политики. И еще можно обыграть, что любое генеалогическое древо — при всей пышности его ветвей — лишено корней, вот в чем штука-то, Юджин…

…В потоке газетной, журнальной и телеинформации короткая корреспонденция Юджина Кузанни, написанная к тому же не так, как принято в Штатах — сухая информация, лишенная каких бы то ни было личностных акцентов (для этого есть колонка Арта Бухвальда или Стефена Коэна), прошла мимо внимания ЦРУ; сотрудник, сидевший на компьютерах, сунулся было к шефу своего сектора, но от него отмахнулись: надо успеть обработать информацию, поступающую от людей с мировыми именами, кто такой этот самый Кузанни? Киношник. Какие у него связи? Чью тенденцию выражает? Если бы это была заметка Гендриха Смита или Лесли Гэлба из «Нью-Йорк тайме», одно дело, близки к Белому дому, а так — пусть себе резвится, тем более кончается заметка Кузанни какой-то абракадаброй про частное и общее; Эйнштейн давно умер, его заумь не наше дело…

Потому-то в Женеве за ним и не было пущено наблюдения по линии ЦРУ.

За Степановым, таким образом, тоже, ибо практически все время он был теперь вместе со своим американским приятелем…

— Скажите, Геннадий Александрович… — Славин смотрел мимо Кулькова, мучительно заставляя себя как-то обходить его лицо взглядом: «Контрагент чувствителен, может понять мое состояние, а его сейчас весьма трудно скрыть, особенно после разговора с Ивановым; „Либерти“ — это его работа, последняя надежда, по-человечески можно понять, а вот в деле с Ивановым выявился чудовищный характер, полнейшая, мерзостная безнравственность — топить того, кто спасает тебя?!» Такого Славин понять не мог, отвращало; донос на друга — что может быть пакостнее? — Какой год вы считаете переломным?

— То есть? — Кульков чуть подался вперед; видимо, почувствовал состояние Славина; мембрана, а не человек. — Ваш вопрос мне не до конца ясен.

— Вы давеча говорили, что у вас было всего пять встреч с работниками управления науки ЦРУ… С какого года вы начали работать на них активно?

— Я же отвечал вам… В ноябре позапрошлого года…

— До этого вы с ними контактов не поддерживали?

— Конечно, нет…

— Вы предложили нам сотрудничество, Геннадий Александрович, предложили начать игру против ваших работодателей… Допустим, мы начали эту игру… Рискованное дело, согласитесь?

— Конечно. Я отдаю себе отчет в том, как рискую…

Славин удивился:

— Вы? Чем же?! Нет, вы ничем не рискуете, Геннадий Александрович, рискую я… А как мне идти на риск, если вы лжете?

Следователь Гаврилов вышел из кабинета. Кульков допил кофе и ответил:

— Я отвечаю правду, только правду, и ничего, кроме правды…

— Вы, видимо, не до конца понимаете свое положение, — заметил Славин. — Мы бы не стали вас арестовывать, не имея неопровержимых улик… Не один день наблюдали за вами, прежде чем я поприветствовал вас у лифта… В камере вы мучительно строите комбинации, вспоминаете даты, придумываете линию защиты, но это похоже на то, как человек, не умеющий играть в шахматы, садится за стол, где его партнером является Каспаров, то есть личность, обладающая знаниями, говоря предметнее, информацией. Мы обладаем информацией, а вы наивно думаете, что нас можно обойти на повороте. Против вас работаю не один я, а наш аппарат… Не считайте нас любителями, которых можно обыграть. Не выйдет. А вот я лишний раз убеждаюсь в том, что вы лгали мне с самого начала и ничего серьезного предложить не можете… Поэтому в последний раз задаю вопрос: когда и каким образом вы начали работать на Лэнгли?

— Клянусь честью, я ответил вам правду…

Славин вздохнул:

— Клянетесь честью… Это хорошо, что вы клянетесь честью… Я не стану подвергать сомнению наличие чести у человека, работающего на Лэнгли…

— Во-первых, работавшего, а во-вторых, не на Лэнгли, а на ученых, озабоченных, как и я, вопросом сохранения мира на земле…

— Вы это придумали или такая реплика вам была заранее написана, Геннадий Александрович?

— Ни то ни другое. Это моя глубокая убежденность, внутренняя убежденность… Простите, мы с вами так много говорим, вы меня называете по имени-отчеству, а я лишен такой привилегии, неловко…

— Я не представился? Странно… Меня зовут Иван Иванович…

Кульков усмехнулся:

— Хороший псевдоним, легко запоминать.

— Все-то вы про нас знаете, — вздохнул Славин и посмотрел прямо в глаза Кулькова. — А вот что вы знаете про азы Уголовно-процессуального кодекса, хотел бы поинтересоваться?

Лицо Кулькова дрогнуло, глаза заметались, зрачки расширились.

— То есть? Вы имеете в виду статью, связанную со шпионажем?

— Нет… В данном случае я имел в виду статьи о доказательствах по уголовному делу.

— Ну, не знаю… Понятые, свидетели…

— А вот отпечатки пальцев, по-вашему, являются уликой?

— Не знаю.

— Хотите почитать разъяснение по этому поводу?

— Зачем же? Я верю вам… В отличие от вас я верю каждому вашему слову…

— Так вот, отпечатки пальцев, обнаруженные на месте преступления или на орудии преступления, носят характер улики… Суд принимает это в качестве доказательства… Конечно, вы можете опровергать заключение экспертов, доказывать случайность появления отпечатков ваших пальцев на определенном месте, опять-таки ваше право… Но это будет голословное опровержение факта, которое суд во внимание не примет.

— Спасибо за исчерпывающее разъяснение… Зачем вы сказали мне об этом?

— Для того чтобы вы, подумав, вспомнив былое, ответили мне правду до того, как вам будет представлена улика…

— Но мне нечего сказать! Я и так доверчиво открыл вам душу! Предложил план игры! Написал — под диктовку — сообщение туда! Испытал огромное облегчение, когда признался вам во всем! И начал помогать…

Славин поднялся, отошел к дивану, стоявшему у противоположной стены, и аккуратно, артистическим жестом, снял покрывало с какого-то плоского предмета — это был чемодан, подаренный Кульковым «любимому другу» Георгию Иванову перед его командировкой в Париж.

— Чей это? — спросил Славин. — Вообще-то вам его должны были предъявить для опознания несколько позже, но следователь Гаврилов пошел мне навстречу, я решил ускорить дело, времени у нас в обрез.

Лицо Кулькова снова потекло; как же меняется оно в моменты, когда надо принимать решения; студень какой-то, ложкой можно накладывать да на стол капнет…

— Нет, я не знаю, чей он…

— Не знаете, — повторил Славин. — Что ж, и на старуху бывает проруха… Могли запамятовать, столько лет прошло… Ну а если ознакомить вас с показаниями профессора Иванова? Хотите почитать? Или буквы перед глазами прыгают?

— Погодите, погодите, — сказал Кульков, шаркнув подошвами, — это же чемодан профессора Иванова! Я вспомнил! Это Жорин чемодан!

— Вот видите, — усмехнулся Славин. — У вас, видимо, ассоциативная память… Вам надо увидеть, а уж потом вы начинаете вспоминать…

— Совершенно верно! Вы правильно заметили: у меня, как у математика, выборочная память! Разве можно все удержать в голове?! Черт-те сколько дел, важных дел…

— Вы подарили этот чемодан Иванову?

— Я? Не помню… Вряд ли… Почему именно я?