Чтение онлайн

— Тут у меня раньше баба была, артистка Уланова с открытки, — объяснял Юрка. — Видишь, бородавка у меня тут с волосами? Так эти волосы — как ее были, в самый цвет попало! Такая миникюрная (миниатюрная) наколочка была, а потом поползла, кололи-то резиной жженой. Вот и пришлось потом в яблоко переделывать...

Уже несколько дней. вокруг Березитова паслись, позвякивая боталами, олени, схо­дясь вечером к дымокурам, разведенным каюрами. В ожидании, когда спадет вода в Хайкте (наша река, приток Ольдоя) для переправы каравана, мы готовили вьюки с продуктами — каждый отряд свои. Дело было хлопотное. Олений караван должен был развезти продукты по "лабазам" — продуктовым складам, места которых были наме­чены на картах. От этих лабазов расходились петли маршрутов, намеченных Герма­ном для каждого отряда: пятидневные маршруты... семидневные... десятидневные... Часть лабазов были общими, на несколько отрядов, часть индивидуальными. Мы паковали продукты с Пашиного склада, подписывая брезентовые мешочки: "Первый лабаз", "Второй лабаз", "Степанов", "Левитан", "Тарутин"...

Наконец караван, провожаемый Пашей-радистом, Нелей и минералогом Тамарой Ильиничной, тронулся в путь. (Германовский отряд ушел накануне.) Форсировали Хайкту под вопли поджавших ноги верховых каюров. Мы перебрели реку по грудь в воде, лишь китаец Джан переехал ее, вцепившись в оленьи рога. На "холостом" ходу в наших рюкзаках не было ничего, кроме личных вещей и отрядного снаряжения, и подшитые под рюкзачные лямки широкие войлочные полосы казались излишней заботой..

Первый лабаз, предназначенный только для нашего отряда, мы ставили в долине ручья Дес. Это был мрачный глубокий каньон, врезанный меж каменных стен вулканической породы, а стены были пропилены еще более узкими врезами притоков. Сейчас Дес был мелководен, но по могучим валунам, по обглоданным водой и камнями буреломным стволам в русле можно было представить, каков этот Дес в большую воду. Здесь нам предстояло работать месяца через полтора. Герман советовал вер­нуться сюда, на эти перепады высот, после того, как мы по-настоящему втянемся в маршруты.

Лабаз (даже по инструкции) положено было делать в виде высоко поднятого над землей настила, обычно на трех ошкуренных деревьях, по возможности ощетинив стволы торчащими гвоздями от медведей и рысей. Делать такое сооружение было, конечно, хлопотно.

— Нету тут, однако, никаких медведей, — сказали каюры — сыны тайги.

И с великим облегчением настил мы сделали прямо на земле. Завернутые в бре­зент продукты придавили несколькими стволами, а я, тогда — некурящий, растряс над этим сооружением пачку махорки: а вдруг да сунется какой зверь, нюхнет, чихнет и отвалит.

Двинулись дальше. Через день добрались до места очередного лабаза на реке Долышме, места последней общей ночевки с левитановским отрядом. Дальше мы с ними расходились маршрутами. Утром расстались. Я надеялся, что часть нашей работы сделает "подотряд" в лице практиканта Джана и Юрки Шишлова. Для начала я поручил Джану легкий ближний маршрут, дня на два-три, с выходом на этот же лабаз, где мы сойдемся после нашего недельного маршрута. Китаец Джан, обладатель литрового национального термоса, весь в ремнях и с планшеткой через плечо, а за ним бородач Юрка, с лотком и здоровенным ножом у пояса, скрылись в тайге. Двинулись и мы с Ленькой и Рюмзаком.

Ориентировка тут была несравненно проще, чем в прошлогодней приамурской тайге, а память о днях блуждания с рабочим Федей уже притупилась. Частые остановки на ориентирование казались мне теперь привилегией новичка. Мою спесь осаживал Ленька.

— Стой, Олег, давай-ка поищемся, по-моему, не туда пилим.

— Туда!

— Все же давай поищемся.

С проклятиями я вытаскивал карту (сейчас докажу!), ориентировал ее по компасу, и всегда Ленька оказывался прав: не туда пёрли.

Геология тут была — не чета прошлогодней, где корневые вывороты обнажали лишь щебенку осадочных пород. Район был сложен магматическими породами, и притом чрезвычайно разнообразными. Боясь ошибиться, схалтурить, не дай Бог, пропустить рудную вкрапленность, я непрерывно колотил молотком, набирал лиш­ние образцы, часто присаживался, записывая, все время сознавая, что задерживаю маршрут, что пройдено еще так мало, а продукты рассчитаны на столько-то дней, что Ленька уже давно обмерил радиометром породы, уже сделал запись в журнале, что Рюмзак уже отмыл очередные три шлиха на развилке ключа внизу, а теперь курит, поглядывая на меня, а я все ковыряюсь со своими образцами и записью. Впрочем, отрядники мои никогда не роптали на задержки и лишние образцы. Лишь где-то в конце маршрута я научился запоминать целиком пройденный километровый интервал, рассовывая по карманам образцы, и записывал интервал лишь на "точке наблюдения", отбрасывая лишние камни. Все равно рюкзаки со всеми пробами были почти неподъемно тяжелы (вот когда пригодились войлочные полосы под лямками!), и, когда эти рюкзаки сбрасывались, на секунду ощущалась невесомость.

На последнем маршрутном перегоне перед выходом на Долышму к лабазу, когда мы плюхнулись передохнуть у подножия очередного склона, Ленька, покопавшись в своем рюкзаке, вынул оттуда кружку и пачку чая, о существовании которого мы с Рюмзаком и не подозревали.

— Надо чифирнуть. Дай-ка, Олег, свою кружку, — сказал Ленька и стал разводить костерок.

Минуты через две, вынув из костерка булькающую кипятком кружку, Ленька, вы­звав мое изумление, сыпанул в нее полпачки чая (такой дефицит!). Он снова сунул кружку в огонь и выдернул ее, взметнувшую бурую шапку пены. Он прикрыл кружку тряпкой, а когда чаинки осели, осторожно слил в мою кружку жидкость цвета дегтя. Потом он высыпал на тряпку щепотку соли, положил несколько кристалликов соли себе на губу и с наслаждением прихлебнул из кружки. Передал кружку Рюмзаку. В жизни ольдойца Рюмзака это, видимо, был не первый чифир: он тоже положил на губу соли и прихлебнул варева с не меньшим наслаждением. Очередь была моя. В ноздри мне шибанул не очень приятный запах. Как глотать такое, да еще с солью?

— Без соли хуже, особенно с непривычки, — сказал Ленька, — подцепи сольцы и пей смело, сам почувствуешь, что это такое. Чифир — человек!

Я лизнул соли и сделал глоток. Что-то жгучее, преодолев горловой спазм, прока­тилось по пищеводу, плюхнулось в желудок.

— Еще по паре глоточков, — сказал Ленька, расслабленно, как во время выпивки, улыбаясь. — Чифир — человек! Он мне жизнь спас. Когда-нибудь расскажу...

Следующая пара глоточков (по кругу) пошла у меня уже легче.

Оставшуюся в кружке массу разбухших чаинок ("эйфеля", как назвал их Ленька) он, прикрыв тряпкой, бережно уложил в рюкзак.

— На лабазе вторячок заварим.

Мы полезли на склон, и только на вершине я удивился тому, как легко мы его оси­лили, да еще шли разговаривая, а не плелись молчком, как до этого, согнувшись под тяжестью рюкзаков.

— Это чифир, — пояснил Ленька, — понял теперь, зачем я чай экономил, травка­ми заваривал?

На лабазе присутствовал один Юрка Шишлов, вылезший из полога нам навстречу, мрачный и заспанный.

— А где Джан? — спросил я Юрку. — Сожрал ты его, что ли?

— Сожрешь его, падлу хитрожопую! — ощерился Юрка всем своим зубным метал­лом. — На Березитове уже твой Джан, мать его китайскую так!

Оказывается, в первый же день маршрута, пока Юрка с лотком спускался мыть шлихи, китаец, пробив дырки в банке со сгущенкой (отрядный НЗ), половину сгущен­ки высосал, а половину выцедил в свой знаменитый термос, объяснив освирепевше­му напарнику, что без сладкого он совершенно не может. А на второй день Джан по­требовал срочного возвращения на лабаз: у него, мол, начался приступ давней болез­ни, и он боится умереть в тайге. Болезнь (которой приступ) Джан называл по-китай­ски.

— Чтоб я не понял! — негодовал Юрка. — Может, триппер старый открылся, а может, с сердцем что! Вычислил, падла, когда каюры с оленями с верховьев Долышмы пойдут мимо лабаза!

Джан вернулся в Березитов, оседлав свободного оленя. На лабазе он оставил за­писку Герману, на тот случай, если наши отряды встретятся до возвращения на базу. "Уважаемый учитель Герман Иванович! — писал Джан в своей объяснительной. — Мне очень стыдно за мое подведение моих товарищей, что я оказался непригоден ходить в маршрут. Прошу искупить мою вину своим трудом на базе Березитов. Да здравствует советско-китайская дружба!"

В Березитове, как мы узнали потом, волшебно выздоровевший Джан бескорыстно трудился, помогая то минералогу, то Неле, то радисту-хозяйственнику Паше. Рекор­ды производительности он ставил на изготовлении пакетов под маршрутные пробы грунта (километр хода — десять проб). Наверченные им пакеты исчислялись тысяча­ми и отличались особой добротностью и изяществом. Впрочем, и все известные мне по институту китайцы отличались невероятной работоспособностью.

Дезертирство Джана пошло отряду только на пользу: высвободился Юрка — от­менный промывальщик. Ручьев было много и шлихи нас заметно притормаживали. Кроме того, Юрка был лишней тягловой единицей. Бывшие "китайские" маршруты мы приверстали к своим и на следующий же день ушли. Более месяца мы отрабатывали территорию к северу от Долышмы, ни разу не встретившись с левитановским отрядом даже на общих лабазах, где мы сбрасывали пробы (их потом заберут каюры), брали продукты и уходили в очередной маршрут. Наконец мы снова вышли на реку.