Чтение онлайн

Когда появились наши, я успел уже выжать одежду и почти обсохнуть и с выруб­ленным заранее шестом в руках орал им со своего берега, куда их примерно снесет. Потом мы все трое двинулись на Березитов.

Конец маршрутам, и сезону почти конец. В прошлом — Дес. Разграбленный лабаз, комарье, дожди, все наши мокрые ночевки и продуктовый подсос — в прошлом. Отбухали, отработали, сделали все, что было положено, впереди — одна только закон­ная приятность. Удивительное это ощущение — конец сезона.

В Березитов мы вошли, горланя песню о стланниках. Все отряды уже собрались на базе, ждали нас. Герман умел устроить людям праздник. Все — потом, все — завтра, даже баня, даже письма, сейчас — застолье, все вместе: и геологи, и работяги, и обе наши хозяйки. "Наливай! — Ну что же, резонно. И себе налью, и другим. Мы справля­ем конец сезона, Мы пришли вчера из тайги..." Не вчера мы пришли, а сегодня, это — стихотворная фальсификация, ради складу, и не я разливаю, а Ленька Обрезкин набулькивает во все кружки щедрой рукой. Лей, Ленечка, хоть и косой я уже, потому что не закусываю, а воплю песни, ничего, если что — пойду поблюю вслед за Гришкой, любезным сердцу поэтом, ничего — все ведь свои. Это тебе не прошлогодняя моя партия, это березитовский коллектив! Чувствуешь, Гришка, какие люди, как тебе повезло с полем? И мне повезло. Повезло мне, что мешок мой спальный кто-то расстелил, есть куда воткнуть рога пьяному и счастливому...

Дней через десять должен был прилететь вертолет, чтобы в несколько рейсов перебросить людей в Невер. Пока мы потихоньку занимались камералкой — готови­ли полевые материалы к приемной комиссии.

Наш с Нелей роман полыхал вовсю. К решительным шагам ее подвигнуло почти круглосуточное Ленькино квартирование в женской половине. Неля просто шалела от всего, чему была свидетельницей.

Как-то мы пошли с ней за водой на березитовский ключ. Со всех сторон к поселку под­ступала тайга. В безветренной прохладе ясного осеннего дня стояла она на фоне голубо­го неба в лучшем своем убранстве из всех оттенков пурпурного, желтого, зеленого...

Неля поэтически вскинула голову к небу и начала нараспев:

— Золотая осень, осень без дождей...

— Давай-ка ведра бросим, и будь-ка ты моей! — подхватил я, и мы захохотали.

— Дура я, дура, — сказала она, — давно бы уж нам надо было согрешить...

Неля-Нелечка, прелесть ольдойская, чудо березитовское, подарок судьбы, подарок того удивительного сезона.

А вертолет все не летел. Продуктов в Березитове оставалось в обрез, хорошо еще, что часть людей (и Григорий среди них) ушли с оленями на Урушу для отбора водных проб с дальнейшим переездом в Невер.

Не летел вертолет. Более того, базовский радист нас не слышал.

Отослали на Урушу вторую группу: Ленька, Неля, Тамара Ильинична, трое рабо­тяг. Осталось нас шестеро. В несколько ходок перенесли мы все отрядное барахло в соседний, за семь километров, поселок, брошенный прииск, совсем уж разваливший­ся. Там, мы знали, был большой лабаз топографов, работавших в нашем районе, мож­но было надеяться на встречу с ними: если уж не продуктов позаимствовать, так хоть попользоваться их рацией — в нашей мы уже сомневались. Неделю мы просидели там в палатке на грибах и ягодах. Каждое утро, в часы связи, Паша цеплял наушники, сту­чал ключом, пытаясь связаться с базой. Эфир был набит разговорами базы о каких-то списанных костюмах х/б, о спальных мешках и сапогах, об остатках муки и сахара, а нас радист не слышал. Мало того, база совсем не интересовалась самой дальней парти­ей, почти месяц не подающей о себе вестей.

— Все он, сволочь, слышит! — скрипел зубами Паша. — Это начальство Герману пакостит, а радист перед начальством шестерит, гнида! — объяснял он нам, обсту­пившим рацию, бурча животами, полными непереваренных грибов. Все мы исходили злостью на этих базовских гнид, один Герман невозмутимо рисовал геологическую карту, напевая что-то тягучее и однообразное.

— Прорежется он, обязательно прорежется, — говорил о радисте Герман, — а как только будет связь, отстучи ему вот эту докладную.

Суть докладной на имя начальника экспедиции была следующей. На протяжении месяца база намеренно не выходит на связь с партией. По вине руководства люди находятся в аварийной ситуации и вынуждены, оставив казенное имущество, выхо­дить из тайги пешком, через поселок Экскаваторный. Копия докладной — в Хабаров­ское управление.

Наконец начальство сочло, что сполна проучило строптивого Германа Степано­ва — базовский радист запрашивал Пашин позывной. "Как слышимость?" — просту­чал Паша. Подтвержденная слышимость была "на пятерку". "Тогда принимай" — и Паша застучал ключом. Докладная ушла в Невер. В ответ посыпалась лихорадочная базовская морзянка: горячая просьба не раздувать конфликт, уверения в дружбе и любви, обещание срочной помощи. Не страшась быть обвиненным в эфирном хулиганстве, Паша послал базовского радиста по адресу известным всем радистам сокращением и вырубил рацию.

Сразу же после связи, приобщив к оставленному имуществу еще палатку и рацию, мы двинулись на Экскаваторный.

Почему это брошенное таежное поселение называлось столь технически пышно — не ведаю. Домики стояли на телефонной линии, идущей, говорят, до самого Владиво­стока, в том числе и через нашу территорию. Широкую просеку со столбами, несущи­ми стратегические провода, мы не раз пересекали маршрутами.

Жили на Экскаваторном, как в сказке, — старик со старухой, и был у них огород. Впервые за много дней мы наелись досыта, даже по стопке дед нам налил.

К вечеру застрекотал на подлете и сел вертолет: маленький, двухместный. Именно такой транспорт прислала нам база.

— Ну, я им устрою! — посулил Герман, втискиваясь вместе с Пашей в вертолет. — Ждите, ребята!

О том, как Герман Степанов тряс экспедиционное начальство, долго потом поми­нали сотрудники. Наутро тот же вертолет забрал еще двоих — Юрку Шишлова и Витю Ильченко. Юрку с запасом харчей закинули на охрану оставленных шмоток (скоро, мол, заберем), а Витю увезли в Невер, в помощь Герману. Остались мы с Володей Левитаном. Больше вертолет не появлялся. Потом выяснилось, что, отскандалив с начальством и завершив дела с вывозом из тайги имущества и Юрки Шишлова, Гер­ман запил и про нас с Володей забыл.

Неделю мы испытывали дедово гостеприимство, потом нас, безденежных, заела совесть. Надо было самим выходить на Урушу — километров за пятьдесят по тропе. Отягчали задачу спальные мешки (кроме Юркиного), брошенные впопыхах улетевшими коллегами. Мы свернули и утрамбовали все в рюкзаки и привьюки. Чтобы хоть как-то компенсировать недельное захребетничанье, я отдал деду свои новые сапоги, надев его рваные, а от предложенных часов благородный таежник отказался. На дорогу мы взяли у стариков пару лепешек и пару картофелин. Едва рассвело, мы двинулись на Урушу. Если бы мы не сбились с тропы на каменистом водоразделе и не проплутали несколько часов, рыская то вправо, то влево, покуда не отыскали тропу снова, если бы не это, мы дошли бы до Уруши еще засветло. Мы вышли уже на урушинские покосы, когда стемнело окончательно, — надо было ночевать.

Мы отогрелись у костерка, съели по лепешке и по картофелине, разгребли нору в ближайшем стогу и влезли туда в спальных мешках.

Ноги приятно ныли от пройденной полусотни с гаком километров, приятно было сознавать, что снаружи холодная октябрьская ночь, а у нас тут двойное тепло — от спальников и от стога, и совсем не по-таежному, а забыто — по-деревенски, дачно — пахнет сено, и отчетливо слышны в ночной тишине паровозные гудки: станция — вот она, а от Уруши рукой подать до Невера, до встречи со своими, а там и Питер, Тать­яна, родители... Конец сезона. Возвращение. Ощущение счастья, на миг перехватив­шее дыхание.. .