Чтение онлайн

– Счастливо отделались, - заметил Баранов.

– Штурман шишака набил хорошего, а так... Обрыв шатуна, я думаю... Ее же с воздуха не увидишь, яму...

– На одном моторе "пешка" не тянет?

– Идет со снижением... Тянул, сколько мог, и вот - крах надеждам...

– Спасибо скажи, что не загорелись, сами целы...

– Сто тридцать верст не дотянул... Волчья яма, все к черту!
– с горячностью только что потерпевшего аварию причитал капитан.
– Но посадил я ее!.. Честно: самому приятно. Такое, знаешь, нежное женское касание. Баранову надлежало не только воздать должное мастерству, но и пожалеть, что собственными глазами не видел приземления скоростного бомбардировщика на колеса в пустынном осеннем поле...

– Ладно, дюриты перегрузим, через час будем дома...

– Перегрузим!
– капитан остановился.
– Как же мы их возьмем, если они под брюхом, в бомболюках, вон где.
– Он пнул зарывшуюся в землю моторную гондолу.
– Прежде надо самолет поднять...

– "Прежде"... Я из Сталинграда!

– Знаю...

– Второго дня прикрывал вокзал.

– Понятно...

– Городской вокзал, недалеко от берега. Чей он сейчас - не скажу.

– Да почему я собственной шеей рисковал, садясь на колеса?! Штурман мне под руку орет: "Сажай на пузо, скапотируем!" А дюриты? Ведь мы их придавим, запрем, садясь на брюхо!
– Капитан отступил назад, оглядывая многотонную глыбу, подмявшую под себя монтажные комплекты...

Тут в узости астролюка, что ближе к хвосту "пешки", выставился из самолета штурман. Неумело наложенный, влажный от крови бинт охватывал его голову, как чепчик, сдвинутый набекрень, что придавало штурману некоторую лихость, а свободный от повязки открытый темный глаз, быстро перебегая с Баранова на капитана и вновь на Баранова, сверкал затравленно.

– Память отшибло!
– объявил штурман. "Чокнулся!" - решил Баранов, наглядевшийся на товарищей-бедолаг, получавших в воздушных боях или при катастрофах "сдвиг по фазе", как выражались в таких случаях технически изощренные авиаторы.

– Совсем отшибло память, - повторил штурман с улыбкой, отчего Баранову стало совсем нехорошо: он представил себе возвращение на завод с этим малым вместо дюритов...
– Ведь я в кабину стрелка, - он показал на астролюк, откуда вылез, - забросил несколько ящиков!

– Так чего же ты стоишь!
– закричал капитан.
– Перегружать!.. На полусогнутых!..

Штурман исчез в кабине, а оттуда один за другим полетели на землю ящики.

На "кукурузник" запчасти перебрасывали в четыре руки.

– Полковник Дарьюшкин, как прилетел, - рассказывал Баранову капитан, взял этого Кулева, штурмана, в стос - жуткое дело!.. Вплоть до того, что под трибунал! "Воля ваша, товарищ полковник, а вины моей нет: меняли винты, у летчика рана открылась".
– "Твои товарищи кровь проливают, жизни кладут, а ты в тылу целый месяц кантуешься" - "Винты сменили, теперь могу на вас сработать", - это штурман. "Что? Что значит - сработать? Что значит - на меня?" - "У вас, товарищ полковник, чрезвычайные полномочия, а транспорта, чтобы осуществить полномочия, нет. Неувязка военного времени. Вот вам транспорт - исправный самолет "ПЕ-два".
– "Я сам решу транспортный вопрос... в вашем участии не нуждаюсь!" - "А вы знаете, кто доставил генерал-майора авиации товарища Новикова из блокадного Ленинграда в Москву? Самолет "ПЕ-два"! Быстро, надежно и вовремя. В результате товарищ Новиков - генерал-лейтенант авиации, командующий ВВС... под Сталинградом, когда немцы вышли на Рынок, я слышал, как командующий открытым текстом призывал по радио командира бомбардировочной дивизии ударить по немецким танкам "всею наличностью, всею наличностью...". Да... Скорость "ПЕ-два" - до пятисот километров в час. Нынче здесь, завтра там. Размах и деловитость..." Клюнул полковник Дарьюшкин. Спросил: "А летчик?" - "Капитан с ЛИСа, летает на всех типах..." А знаете, почему Дарьюшкин не полетел с нами обратно?.. Любопытная деталь...

– По коням!
– прервал его Баранов.

– Штурмана оставляем?

– Брать некуда - в "кукурузнике" места нет... Пусть лом караулит.

Малец, бестрепетно разбивший в клубе танцующую пару, на заводском дворе также выступал в роли Гермеса, задолго до возвращения "кукурузника" прожужжав всем уши, что "товарища Баранова ждут на проходной". "По какому делу?" поинтерсовался Гранищев. "По личному", - скупо ответил разносчик новостей. Так что прилетевший на "кукурузнике" Баранов прямым ходом проследовал к проходной. "Ленинградка, - понял Павел.
– Прискакала прощаться..." У него не было на Баранова зла, он испытывал удивление и горечь, зная, что он бы, Гранищев, оставив в Эльтоне Лену, не стал гоняться за первой попавшейся юбкой. "Ее воля, ей решать, - думал Павел.
– Но я ему все-таки выскажу... Баранов есть Баранов, но я скажу..."

Капитан ходил по заводскому двору гоголем, рассказывал, как он наперекор штурману, хватавшему era за руки, приземлил в открытом поле на колеса "пешку", какая замечательная получилась посадка, и если бы не яма... Глядя на подростков из заводской бригады, разбиравших и разносивших дюриты, как муравьи, во все концы стоянки, капитан принялся досказывать возвратившемуся из проходной Баранову "любопытную деталь", относящуюся к полковнику Дарьюшкину:

– В ночь перед возвращением полковнику привиделся дурной сон. "Скверный сон", - сказал он и не полетел. Каков полковник? Лично я его понимаю. В авиации приметы сбываются. Я, например, будучи начлетом, сколько выпусков ни делал, женщин первыми не выпускал. Ни при каких условиях. Какой бы класс подготовки ни проявляли - нет.

И что же? За четыре года работы ни одной аварии. Ни единой! А встречались, могу сказать, незауряд-девицы. Женщины, знаете, по природе своей аккуратистки, любят чистоту во всем, умеют пилотировать на зависть. Помню, сдают мне учлетку Бахареву...

– Елену?
– спросил Баранов.

– Елену.

– Дерзкая летчица, - сказал Баранов.
– В госпиталь попала. У нас под Сталинградом... Хорошо, сильно пошла, "Дору" сняла...

– "Дору"! Не простое дело, могу сказать, а?

– Да еще одного в группе... На Тракторном...

– Бахарева! Елена!.. Мой кадр!..

– Да! И надо же на посадке...

– Я ее в аэроклуб инструктором взял!.. А что, а что? Баранов кратко рассказал.

– Сильно побилась?
– спросил стоявший рядом Павел ровным голосом, придающим иным вопросам больше силы, чем патетика.

– Корсет наложили. Шутит: "Чтобы фигура не испортилась..."

– Фигура у нее... да, - заметил, как знаток, бывший начлет аэроклуба, памятливый Старче.
– А на голове обычно, - он описал круг над теменем, лента. Что также было ей к лицу... Даже очень.

– Вы летали в госпиталь, товарищ старший лейтенант? Спросить, как побилась Лена, стоило Павлу немалого труда, - разговор мог принять рискованный характер; но быстрота, живость отклика, даже, показалось Павлу, желание самого Баранова заговорить о Лене ободрили его. И он задал вопрос, которым мучился больше всего.

Баранов, тут же поворотившись к капитану задом, приобнял сержанта за плечи и повел его подальше от посторонних ушей и глаз.

– Слушай, - сказал он шепотком, глядя вперед весело и беспокойно.
– Я полетел к ней. В Эльтон, в госпиталь... Она, конечно, не ждала, обстановку знает. Договоренности об этом не было и быть не могло. Но я-то томился в белых стенах, первая радость в госпитале - когда свои навестят. Лучше всякого лекарства... Да после Ельшанки, после Тракторного... Надежная, все видит, контролирует пространство. Справа встанет - у меня справа никаких забот!.. Такому ведомому, как Бахарева, не то что "Доры", а еще трех "мессеров" в придачу отдать не жалко, что ты! Орлица!.. Короче, под конец дня на "фанерке" вырвался... Побрился, сменил подворотничок, полетел... Достал конфет. По блату, в лавке Военторга... Слипшихся, в газетном кульке. "Вы говорили, генерал меня шоколадкой угостит, - это она смеялась, когда нас генерал строгал.
– Хоть бы конфетку дал..." С гостинцем полетел к Елене, - в третий раз начинал и все не трогался с места Баранов, бедово взглядывая на Павла, - а попал к Оксане. В том госпитале лежал, перед выпиской она меня поцеловала... утром, когда градусники ставят. Один раз, больше ничего... Идет с дежурства мне навстречу. "Миша, говорит, ты все это время плакал?" - "Почему?" - "Ты же написал: "Моя душа в слезах". А я и забыл, что написал... На дверке ее тумбочки - мой портрет. "Прочли в газете, что тебе присвоили звание Героя, я и говорю: "Девочки, ведь это наш Миша, он у меня в третьей палате лежал!" - "Что же ты, девонька, такого парня упустила?" - "Не упустила, он мне ответил, вот письмо... А портретик ею да приколола..." Вот такая деваха Ксана, во!
– Он выставил вперед большой палец.
– Время улетать, она и говорит:

"Ты свою летчицу навести, она в корсете, трещина ребра. Не опасно, но болезненно... Проведай ее, слышишь?" - "Времени нет. В другой раз... Я ей записку оставлю!.." Вот так: конфеты, сладкое, - Ксане, записку - Елене...

Легонько отставив от себя сержанта, он уставился в бетон, на котором они стояли.

– Она тебя помнит, - добавил Баранов.

– Ну да? Как же...

– Помнит, помнит. Говорила.

Излился старший лейтенант, а души не облегчил, оправдания себе не нашел.