Чтение онлайн

– Он шел на Одессу, а вышел к Херсону, вот почему! Одни проглотили пилюлю, другие возмутились - гомон в землянке возрос.

В разгар спора к столу дежурного молча, достаточно ловко и деликатно продвинулись три летчика, с головы до пят одетые в кожу. Мягкую, черепичного отлива, скрипящую на сгибах кожу, рассеченную никелем застежек-"молний". Такой комплект союзнической амуниции, как на каждом из вошедших, можно было видеть разве что на полковнике, на генерале в чине командира дивизии и выше... Все трое были в расцвете молодых лет и чем-то неуловимо между собой схожи. Пожалуй, больше, чем заграничная обмундировка, сближало их выражение радушия и умиротворенности на молодых, разгоряченных ходьбою лицах; всем троим как будто передался покой, разлитый в чистом воздухе верхнего Придонья, внесенный ими в землянку, и этим редким по военной поре чарам должен был теперь противостоять оперативный...

Тут надо пояснить, что дружная в тот год весна превратила все аэродромы южного участка трассы (сплошь грунтовые, других площадок не было) в месиво. Р. являлся последним пригодным для авиации городком. Истребители, нацеленные на Ростов, оказались перед необходимостью беспосадочного прыжка - высокой навигационной точности, снайперского прыжка. Не только необходимого, но и безотложного, поскольку немецкое командование противостояло нашим действиям на юге оперативно и находчиво. Именно здесь пытал свое счастье противник, надеясь взять реванш за Сталинград, вводя в бой авиасоединения с крымского и украинского плацдармов. Замысел врага сводился к тому, чтобы завязать и выиграть весеннюю битву в воздухе, знаменитое кубанское воздушное сражение, как о нем заговорили уже в конце апреля. Серьезный урок Харькова, в феврале освобожденного, а в марте вновь сданного захватчикам, побуждал Ставку к энергичным мерам по усилению нашей авиации, особенно истребительной, на юге.

Летчики, застрявшие в Р., скорее чувствовали это, чем знали.

В голове воздушного эшелона, призванного изменить соотношение сил на важном участке фронта, оказалась эскадрилья капитана Афанасия Чиркавого, которому в Р. не сиделось, которому маяться здесь без всякого дела было тошно. Протяженность незнакомого маршрута равна предельности дальности "ЯКа"? Тем лучше! Чиркавый поднял своих истребителей и ринулся вперед напропалую. "Он шел на Одессу, а вышел к Херсону"!
– намекнул дежурный на результат его броска. Даже небольшое уклонение от маршрута делало выход на Ростов невозможным, горючего, чтобы исправить ошибку, встать на истинный курс, в баках истребителей не оставалось. "ЯКи" падали в степи, плюхались на живот.

Вместо притока свежих сил, ожидаемых фронтом, - небоевые потери, чепе...

Все пролеты на Ростов закрыли.

Было решено включить в работу самолеты-лидеры "ПЕ-2", благо в Р. находятся бомбардировщики-гвардейцы.

Они-то и отведут, "отлидируют", как говорят в авиации, истребителей на Ростов.

И фронту быстрая подмога, и "ЯКи" в сохранности, и гвардия при деле.

– Без лидеров никто от нас не уйдет, - повторял оперативный дежурный.

– Афоню-то Чиркавого перед вылетом кто-нибудь проверял? Или так, пустили на самотек? А ведь он еще под Старой Руссой был замечен в художествах, когда цели перепутал!

– Под Старой Руссой!.. Он здесь из шинка на третьей улице за линией не вылезал. Не просохнувши, поди, и дунул!

– Один портачит, всем отвечать!

– Только с лидером!
– стоял на своем оперативный.
– Будь то из Хабаровска, будь то из Москвы - с лидером!

Переворачивая поданные ему полетные листы двупалой культей, изуродованной шрамами, ОД быстро взглядывал на каждого из трех летчиков, подошедших к столу.

– На юг, на юг, - приговаривал он, заметно оживившись, проставляя в бланках разрешительные закорючки.
– Под Краснодар? Там сейчас жарко!..

– Зачем Краснодар? Нам в Ростове хорошо, - отвечал дежурному летчик, занимавший место посреди троицы, на голову ниже своих товарищей. Горов не мог оторваться от его сумрачно сдвинутых бровей и живых, восточного рисунка глаз, диковато игравших.

– И сильно Ростов пострадал?
– спросил ОД.

– Пекарня работает, кино дают, танцы под баян, - ответил летчик, сгребая со стола готовые документы и запихивая их, не глядя, в планшет.
– Товарищ командир, а ведь парашютов-то у нас нет!
– воскликнул он, не скрывая своей и товарищей, так сказать, технической неготовности к вылету, разрешения на который столь тщетно домогались собравшиеся в землянке.

– Разве?
– спокойно переспросил тот, кто назван был командиром. В одной руке он держал перевязанный тесемкой газетный сверток, и по тому, как он его держал, Горов понял, что летчик стеснен поклажей, не хотел бы привлекать к ней внимание,

– Улетели наши парашютики с головным эшелоном. Тю-тю. Отпускников оставили ни с чем.

– Но моторные чехлы - на месте?
– спросил командир, как если бы речь шла о том, произведена ли заправка бензобаков горючим. Это придало его вопросу комизм, оцененный землянкой.

– Как не быть, - в тон командиру, с полной серьезностью ответил летчик. Очень хорошие моторные чехлы.

– Чистые?

– С завода. Ваши пирожки, товарищ командир, не пропахнут.

– Полетим на чехлах, - сказал командир, уводя домашний сверток от любопытных глаз, недовольный шуткой летчика. Только пирожками он и был обеспокоен. В парашютах все трое нуждались не больше, чем в закорючках оперативного на полетных листах.

– На чехлах даже удобней!
– заверил темноглазый командира и подмигнул Горову: - Мягче!

Фронтовая вольница, мечта дальневосточника, прошествовала мимо него во всем своем великолепии, в скрипящей коже "геройских" курточек...

После долгой паузы капитан сказал оперативному:

– Кому-то можно, а кому-то - нет?

– Амет-хану Султану, командиру полка Шестакову и штурману того же полка Королеву - можно, а, - дежурный заглянул в полетный лист, - а капитану Горову - нельзя...

Поднявшись из сумрачной землянки, летчики, как водится, потоптались молча возле входа, привыкая к свету, солнцу, к ручейку под ногами. Бравада, с которой они только что вышли из затруднения, не освобождала их от привычки к парашюту. Что там ни говори, а отсутствие ранца, плотно набитого спасительным шелком, перед вылетом, чувствительно, заметно. На волжском берегу, в засаде, готовясь вдвоем сработать за эскадрилью, Миша Баранов, набираясь сил, подремывал на парашюте... "Миша, Миша, - подумал Амет с болью, - почему не выбросился с парашютом? Что помешало? Ранение?.."

Смерть, подстерегая летчиков, прячет улики.

И два месяца назад, унося Баранова, позаботилась, старая, о тайне: никто не скажет теперь наверняка, что стряслось во время тренировки, когда самолет Михаила пошел полого к земле и взорвался на окраине Котельникова. Судорога, как следствие ранения в ногу? Потеря сознания? Попытка спасти самолет? Амет-хан за всю войну ни разу не был ранен. Вспоминая Михаила, он невольно думал об этом как о причине, не позволявшей ему мысленно поставить себя в положение Баранова, стопроцентно проиграть его ситуацию. Миша и тут его превосходил...

Хоронили Михаила Баранова на открытом степному ветру погосте, среди поржавевших крестов и жестяных облупившихся звезд, рядом с могильным холмом, укрывшим солдат - освободителей Котельникова. Место захоронения выбирал Амет-хан Султан. Тщетно искал он возвышение или открытый, заметный прохожим участок. "Вернусь с войны, - сказал Амет-хан, - воздвигну Михаилу памятник". Он так и сказал: "воздвигну".

Летчиков истребительных и штурмовых полков на фронтовых аэродромах хоронили редко, и в том, как Амет-хан исполнял принятые им на себя обязанности распорядителя, не было естественной, казалось бы, для суровой годины привычности и сноровки, а замечались растерянность и беспомощность, спутники горя. С угрюмым ожесточением одолевал Амет-хан возникавшие перед ним преграды. Первая из них - где достать гроб. В полку - ни теса, ни мастера, ни инструмента... Амет-хан стал подумывать о саване. Мастеровой человек, он сам бы его раскроил и сшил, как делали это, соборуя усопших, женщины в близких им семьях и в соседних домах родного селения у подножия Чобан-Кая... Но саван, естественно, отпадал. Кто-то сказал, что в семи верстах от Котельникова стоят выведенные в резерв саперы, у саперов все есть. Амет-хан кинулся туда и под вечер привез в полк домовину. Потом не знали, как увеличить фотокарточку Михаила; выставлял свои условия пищеблок... Амет-хан нервничал, раздражался, вскинув руки, бурными речами, облегчения ему не приносившими. Лопаты, рабочую силу поставил БАО, взявшийся также соорудить скромное надгробие. Музыки не было, цветов не было. "Гроб надо украсить, - не смирялся с прозой быта Амет-хан.
– Убрать по-людски, как подобает..."