Чтение онлайн

– Лычкин на месте?
– спросил Раздаев.

– Не вернулся с боевого задания Лычкин...
– сказал Егошин.

– Когда?!

– Сегодня. Сейчас не вернулся...

– Кто за вас будет докладывать?

– Лычкин вел первую группу, я - вторую, - начал объяснять майор.

– Что наблюдали?
– перебил его Раздаев.

– "Мессеров" наблюдал, товарищ полковник, - сказал Егошин, втягиваясь помалу в знакомый, трудный, особенно сразу после вылета, тон, характерный для Раздаева. Под комбинезоном Михаила Николаевича, глухо застегнутым, были трусы да майка, на ногах - прорезиненные тапки: августовский зной и жара бронированной кабины принуждали летчиков, втянутых в боевую работу, оставлять на земле, сбрасывать с себя под крылом и брюки и гимнастерки, только бы посвободней, посноровистей было им в воздухе. Скованность, неловкость Егошина в присутствии Раздаева вызывала манера полковника держать себя с подчиненными так, будто боевая работа, каждодневные вылеты - с их риском, смертельной опасностью - не так важны для дела, как заботы, обременяющие командира дивизии на земле. "Кто будет докладывать?" - а ведь рта не позволил открыть, кинулся на журналиста, дался ему этот "стервятник", - думал Михаил Николаевич; его подавляла и прямо-таки умиляла бесцеремонность, с какой Раздаев, замалчивая главное, огнедышащую сердцевину их каждодневной работы, - боевой вылет, штурмовку, - уходит, уклоняется от этого, выдвигает на первый план частности.
– "Мессеров" наблюдал, если можно так выразиться, товарищ полковник, продолжал Егошин, - когда на подходе к цели садишь по ним из всех стволов, аж крылья вибрируют... А наших истребителей опять не было...

– Из колхоза Кирова?

– Никто не поднялся, несмотря на то что в ожидании было сделано два круга... Это над колхозом-то Кирова!.. Пошел на цель без прикрытия.

– Почему не поднялись истребители? Причина?

– Причину будем выяснять.

– Представьте рапорт на мое имя!

– Слушаюсь. Рапорт будет, а Лычкина нет. Лычкина "мессера" срезали.

– Ясно видели?

– Да.

– Где лупоглазый, что покусился на Баранова?
– прорвался, молнией сверкнул вопрос, давно томивший Раздаева. Егошин знал, как отвечать.

– Сержант Гранищев на боевом задании, - сказал он.

– Ка-а-ком задании? Ваш полк, майор, сидит в данный момент на земле!

– Сержант наказан моею властью, наносит штурмовой удар по хутору Липоголовский в составе братского полка...

– А братский полк что - штрафная эскадрилья?

– Сержант выделен мною на усиление группы по просьбе командира братского полка, поскольку в районе хутора Липоголовский, как вам известно, скопление до семидесяти танков противника.

– Состав группы?

– Три самолета.

– Сержанта дали на подставу?

– Для усиления, - возразил Егошин.

Все сказанное им было правдой - кроме того, что Гранищев вернулся с маршрута из-за неисправности мотора и в любой момент - Егошин это знал - мог появиться на КП с докладом...

– Прикрытие из Дмитровки?

– Не уточнял...

– Истребителям приказано скрести по сусекам и выставить на завтра все!

"Женщин, присланных под Сталинград, тоже", - переводя дух, Егошин не испытывал облегчения.

Один девичий голосок - с отчаянием, заставившим дрогнуть его закаленную душу, - уже проверещал в эфире: "Ишачок", "ишачок", прикрой хвостик!" - "А поцеловать дашь?" - прогудел в ответ находчивый басок. "Дам, дам!.."

– Нашу группу прикрывает Баранов, - уведомил Егошина полковник. Его лицо впервые с момента появления на КП смягчилось, посветлело.
– Карташев в строю?

– Вчера на последнем заходе, под вечер, уже развернулись домой - зенитка вдребезги разнесла его приборную доску... Летчика свезли в госпиталь на телеге.

– Карташева?

– Да. Комиссар его навестил... Вдвоем летали. Комиссар, можно сказать, на руках вынес Карташева из кабины. Пострадал Николай Карташев. "Где мой глаз, плачет, - где мой глаз?.."

– Машина будет восстановлена?
– утвердительно спросил Раздаев.

– Пилотажные приборы поставим, а моторные заменять нечем...

– Самолет задействовать! Посадить опытного летчика, который не заворачивает с маршрута домой при отказе термометра воды, а контролирует двигатель на слух, берет его ухом, понятно?

"Лычкина нет, Карташева нет... Еще одна возможная кандидатура - капитан Авдыш. Но Авдыш, - обдумывал положение полковник, - разбил самолет". Докладная по делу Авдыша представлена ему на трех страницах рукописного текста. Развернуто даны выступления членов партбюро, обсуждавших проступок капитана.

"Если бы Авдыш был в душе коммунистом, - прочел Раздаев в докладной, - то не отнесся бы к взлету столь халатно". Далее: "Скрывает свои качества летчика, чтобы не летать на задания..." "Всегда задумчив из-за спасения собственной шкуры..." "Взлет Авдыша считаю трусостью, несовместимой с пребыванием в рядах ВКП(б)". "Капитан Авдыш признает себя виновным, просит оставить его в партии..."

Ведущего на Тингуту нет, с Авдышем надо решать...

Майор Егошин, стоя перед Раздаевым, с неослабевающим вниманием следил за тем, как обеспечит полковник согласованность действий "Группы No 5". Тингута требовала изменить направление удара - с запада на юг. Маневр в тактическом отношении не труден, сомнения вызывала его оправданность. В конечном счете что даст Тингута?

Сколько людей потеряно под Манойлином, а положение не улучшилось. Под Верхне-Бузиновкой, прослывшей было "немецким котлом", полегли лучшие экипажи, но и здесь отрадных перемен не произошло. Угроза городу возрастает, а полки перенацеливаются против тех же танков, но в еще большем количестве, с еще большим ожесточением рвущихся к Сталинграду из района Тингуты...

Когда отступать некуда, надо идти напролом; командарм Хрюкин, прижатый к Волге, понимая это, поступил умнее: выдвинутая им идея массированного удара кроме чисто военной целесообразности обладает достоинством, которое сейчас же угадывают, распознают, находят в ней - Егошин замечает это по себе - защитники родной земли, родного неба: она взывает к коллективистским чувствам, к единению бойцов. "При единении и малое растет, при раздоре и величайшее распадается". Поднимаясь против Тингуты, летчики-штурмовики знают, что все истребители, какие есть в армии, поддержат, прикроют их с воздуха, что все бомбардировщики, стянутые к Сталинграду, подкрепят, разовьют их удары... В создании взаимодействия - гвоздь вопроса.

Как раз эта сторона дела, обеспечение единства, согласованности, не давалась Раздаеву, ускользала от него. "Как та квочка", - вспомнил майор хутор Манойлин: ранним утром комдив в галифе на босу ногу, в распахнутой на груди нижней рубахе устремился, раскинув руки, за бившей крылами пеструшкой. Егошин входил в калитку, куда неслась ополоумевшая птица, и столкнулся с Федором Тарасовичем, охваченным азартом плотоядной погони... Вид беспомощного, ловящего воздух полковника не выходил у Егошина из головы...

– Что, инженер?
– обратился Раздаев к вошедшему военинженеру третьего ранга.

– Четырнадцать!
– сказал молодой, с орлиным носом и впалыми щеками инженер. За полтора суток в двух дивизиях удалось подготовить четырнадцать машин. Инженер вложил в свой ответ чувства человека, сделавшего все, что было в его силах. Выпускник академии, твердых навыков армейского общения, однако, не получивший, поскольку в академию угодил с пятого курса МАИ, инженер, видя, что его слова не производят желанного впечатления, совершенно на штатский лад дополнил свой ответ жестом, показав полковнику две раскинутые пятерни и четыре пальца - отдельно.