Чтение онлайн

Такую языковую практику дал Тимофею Тимофеевичу Сталинград. Неповторимую практику. Каждый день по нескольку часов кряду. Памятную до гробовой доски. Внес в нее свою лепту и Брэндле.

Но сейчас-то Тимофей Тимофеевич как раз хотел бы ошибиться.

– Брэндле, - раскрыл глаза обратившийся в слух переводчик.
– Брэндле, подтвердил он фамилию немецкого летчика, ничего не видя перед собой. "Курт с нами!
– расшифровывал он обмен, шедший в эфире на подступах к Ростову.
– Курт здесь, понял?
– переводил стажер.
– Курт с нами!.. И Киршнеер! Последнюю группу принял Иоахим Киршнеер!.. Вчера из отпуска, здоров как бык!"

– Я же слышу, Брэндле, - сказал Хрюкин, не радуясь собственному открытию.
– Где командир?
– спросил он, зная, что командир и лучшие летчики гвардейского полка отбыли в тыл за самолетами. Потому и оговорился, что спросить не с кого. Немцы на подходе, а с боепитанием провал.
– Где полковой канонир, инженер по вооружению?
– взялся генерал за прямого виновника задержки.
– Если "ЯКи" не взлетят, пусть не является... Где инженер?

– Укатил на тракторах.

– Каких тракторах? Куда?

– Погнал вытягивать увязшие грузовики с боеприпасами.

Весь гравий и шлак, какой нашелся в городе, вбухали во взлетную полосу, создавая летчикам-гвардейцам условия для боевой работы. Но подъездных путей к аэродрому нет, трясина.

– Где раньше был? Полковой юбилей праздновал?.. Отправить посыльного, вернуть на место!.. Если "ЯКи" запоздают, пойдет под суд!.. Весь мой резерв, весь - в воздух!..

Вслушиваясь в эфир сквозь атмосферные разряды, Хрюкин оглядывал небо. На востоке, откуда он ждал своих, горизонт был холоден и чист, по западной окраине свода шли облака... чем немцы, конечно, воспользуются... Капитан, кодируя распоряжения прямо в микрофон, зажатый в кулаке до побеления костяшек, поднимал по тревоге армейские полки ростовского узла базирования. Взлетят истребители? Покрытие аэродромов в окрестностях Ростова таково, что за один день армия получает по три "капота", три тяжелые аварии.

– Капитан, где "Река"? Капитан - рохля безголосая.

Голова после ранения зябнет, вот он и спасается шлемофоном...

Авиационные штабные офицеры, инженеры, связисты - отличные операторы, одного им не дано: читать небо, воздушную обстановку и подсказывать с земли так, как может это сделать летчик, сам бывавший в шкуре ведущего. Есть нюансы, доступные только опыту. Но голос наводчика должен звучать в эфире подобно флейте, чтобы по первому звуку, какой раздастся на командной волне, все ведущие знали: "Он!" - и повиновались ему беспрекословно!

– Запросите у "Реки" условия, - наставлял капитана Хрюкин, теряя терпение.
– Потребуйте время прихода!

С таким наводчиком резерва не вытянуть, но гвардия-то, гвардия!..

Хрюкин вскинул бинокль в ту сторону, где готовились на перехват дежурные звенья. Основные силы полка асов на перегонке; едва наметился в обстановке спад, повеяло передышкой, он сам спровадил свою гвардию в тыл, за самолетами, - гвардия отдых заслужила.

Дежурят молодые ребята, зелень. Немцы при первом налете застали их врасплох. Нет, не проспали, не засиделись истребители на старте, поднялись вовремя... внешне все как будто в порядке, а должной собранности, внутренней готовности к бою не проявили. Пассивность действий, отсутствие смелых, разрушительных атак. Уступили "лаптежникам" дорогу, пропустили на Батайск...

Причина непредвиденная, хотя и простая: противник, укрывшись за миусским рубежом, в последние недели в небе как-то затих, практически, можно сказать, бездействовал. Впервые за два года войны смогли наши летчики вкусить радость свободных, ничем не стесненных действий, которых естественно было ждать сразу после Сталинграда. Тридцать - сорок минут полета, сопряженного с возможным риском, действительной опасности почти не представляли: драться в воздухе было не с кем. Можно было подумать, что эскадра "Удет", квартировавшая по донецким поселкам, испустила дух. На что рубака Амет-хан Султан, а за месяц не провел ни одного боя. "Прикрыть... район учений!" - вот такие задачи получал Амет-хан: пехота отрабатывала в армейском тылу прорыв укрепполосы, на всякий случай ей создавали крышу... Вылеты шли в зачет боевых, вознаграждались стопкой, освещались прессой. И день, и два, и десять - такая жизнь... Ореол Сталинграда сиял над ними, не требуя новых усилий и риска. Что же, Амет-хан навострил лыжи на армейский дом отдыха, взялся шить футбольный мяч. Лоскутья кожи монтировал внутренним швом, а как пускать дратву, забыл... Швец-любитель, что с него взять. Набивал в Алуште каблучки отдыхающим дамочкам, а Тимофей Хрюкин-старший, отец, сапожным делом кормился, брал на зиму подряды; и дратву ему сучил и вел по шву противоходом подмастерье-сын... "Из шорников многие в люди вышли, - сказал Хрюкин, вращая надетую на кулак покрышку и оценивая работу со всех сторон.
– Маршал Жуков, например..." Слово за слово... он отметил: переменился Амет-хан. Помягчел. Расслабился. Сам же в том прямодушно, с улыбкой разминая покрышку, признался: "А хорошо бы, товарищ генерал, вообще их больше не встречать!" Летчика понять нетрудно: желание покоя, тишины теплится в душе солдата. Вот только возгорелось оно некстати.

Вместе с лексикой люфтваффе постигал Хрюкин и нравы эскадры "Удет". "Немецкий летчик силен там и тогда, где и когда он имеет на своей стороне численное превосходство" - вывод, сделанный прошлой осенью за Волгой, сохраняет свою значимость и нынешней весной на Дону. Вот что следует, однако, добавить. Сталинградская катастрофа необыкновенно изощрила нюх, чутье асов люфтваффе. Умение распознать уязвимое место и нанести по нему незамедлительный удар в натуре таких акул, как Брэндле, как Киршнеер. Неспроста их имена разносятся в эфире. Будто разгневанный бог Вотан воскрешает над устьем весеннего Дона сталинградский август, отошедший в прошлое: полнеба занимает фаланга "юнкерсов", нацеленных на город. Говорливость, немцам несвойственная, выдает радость вновь обретенного - да, это так - численного превосходства, предвкушение успеха, жажду боевого торжества.

– Воздух!
– кричал капитан, нахлобучивая шлемофон, как каску. Ему повиновались нехотя: впору присматривать колеса, мотать отсюда, пока не поздно.
– По щелям!..

– Где посыльный, где инженер?
– негодовал Хрюкин.
– Почему сидят "ЯКи"? Или гвардейское звание носить надоело?!

С ужасающей ясностью видел Тимофей Тимофеевич, что если "юнкерсы" пройдут истребительный заслон, снова прорвутся к городу и все ухнет, повалится в тартарары, то прежде всего потому, что он, генерал Хрюкин, из рабочих, член партии с двадцать девятого года, недосмотрел... отправил лучших своих бойцов на перегонку, не предусмотрел самоуспокоенности, не предостерег, как был обязан, неискушенных от соблазна легкой жизни. "Начтыла Рябцев... совковые лопаты... уголька, - застыдился Хрюкин своих недавних речей.
– Нет, одно в наших силах, - зарекался он на будущее, - одно: искать и устранять ошибки. А предсказывать, объявлять сроки желанных событий - несерьезно!"

Думая так, он чуда не ждал.

Нащупал противник слабинку, подгадал момент, когда силы отняты тысячекилометровым маршем и второе дыхание не наступило. "Один, как гигантский утес..." - проносились в его голове всем памятные, дорогие ему слова. С полуопущенным биноклем в руках, замерев на ветру в ожидании, он относил их к себе, к своей выстраданной в противоборстве на Волге и там же развившейся способности чувствовать в такие минуты нерв армейских аэродромов, раскиданных за его спиной на тридцать, сорок, сто километров, видеть лица в горячке злой, упрямой работы, слышать мысли, обращенные к полю боя, - с такой осязаемостью и полнотой, будто сам он бежит, спотыкаясь, по стоянке, набрасывает лямки парашюта и взлетает по тревоге, остужая мокрый от пота лоб высотой. Он знал выстраданное Сталинградом умение противостоять вероломству врага, другой надежды в нем не было. Его приводная - путеводная для летчиков рация, летчики и он - монолит. Они и есть волжский, сталинградский утес на пути "юнкерсов". Когда атмосфера раскалена, когда умы и души множества людей во власти стихийного чувства неотвратимости, один резкий, внезапный ход может все изменить. Ликвидировать кризис, повернуть колесо судьбы в другую сторону. Один непредвиденный ход - так бывало на Волге...

– "Река" жмет, товарищ генерал!

– Состав?
– потребовал Хрюкин.

– Звено подняли... четыре "ЯКа"...

– "Негусто!"

– Дорожка проложена... всем взлет, всем! Высота?

– Нет высоты.

– Плохо!.. Кто ведет?

– "Река-семь"...

– Фамилия? "ЯКи" в Сталинграде при нехватке сил были сверху! Кто командир?

– Не успел набрать высоту... "Теха-матеха, наводчик, не знает ведущего!"

– Жмет "Река-семь", не дышит... с минуты на минуту... вот он!

Хрюкин опустил запотевший бинокль, без нужды подкручивая барашек наводки. Фамилия командира звена, вызванного рацией, в плановой таблице не значилась, да ею никто и не интересовался. Он явился в последний момент, когда всё - как всегда в последний момент - на пределе, и трудно было решить, понимает ли он свое назначение. Замысел его не сразу угадывался. Во всяком случае, Хрюкин, пытаясь прикинуть на глаз, где примерно, в какой точке встретятся "юнкерсы" и "ЯКи", развившие скорость, сделать этого не смог.