Чтение онлайн

Гадания дальневосточников велись, естественно, вокруг столицы.

Переучивание предполагалось в Подмосковье.

Все годилось Горову, все — Москва. Житников, губа не дура, прицелился на Центральный аэродром, ЦА, согласно армейским документам. Лихо, сержант, лихо. Молодым людям, вырастающим в провинции, как давно замечено, свойственно бывает с отроческих лет облюбовывать в далеких столицах свои уголки и силой ненасытного воображения обживать их, осваивать до последней достопримечательной былинки. Больше других нуждаются в этом те, кто растет в одиночестве, чье детство обездолено. Для Алексея Горова таким уголком был ЦА — некогда пустырь на московской окраине, Ходынка, где на заре авиации пионеры моторного летания испытывали силу и направление своего опасного спутника — ветра, выбрасывая над головой носовой батистовый платочек...

Знали, знали репортеры-молодцы, чего ждет от них читатель в сибирской глуши, и какие описания, какие шикарные картины выходили из-под их пера! Взлетная дорожка с горкой для трансполярного броска «АНТ-25» подавалась в газетном отчете так, что был виден «тонкий просвет между узким днищем перегруженного самолета и частоколом изгороди, за которой щиплет травку беспечное стадо». Алексею такие описания нравились, иногда он их с удовольствием пересказывал. А репортаж о рейсе из Кенигсберга с тремя пассажирами на борту?.. Весть о том, что самолет благополучно прошел Великие Луки и приближался к Москве, «волнением и нетерпеливой радостью брызнула по телефонным проводам красной столицы. Внезапно, без предупреждения, этапным порядком по воздуху... это похоже на фашистскую манеру обращения с арестованными. Но вдруг не они? Или они, но в последний момент случится что-нибудь страшное?.. Если бы знать на два, на три часа раньше, — здесь собрались бы сотни тысяч московских рабочих... Вдруг откуда-то из темноты многоголосый шум, радостный, звенящий оркестровый марш... это рабочие соседних с аэродромом заводов, чудом узнав о волнующей вести, буквально в несколько минут собрались тысячными колоннами и с оркестром, со знаменем шагают сюда... Первым по-хозяйски открывает дверцу самолета начальник авиации. Зато вторым — пусть вторым! — можно схватить, обнять и прижаться губами к холодным щекам живого, настоящего, спасенного из фашистского ада усталого, но улыбающегося Димитрова...». Алексей глотал эти строки, упивался ими: внезапно, по воздуху... вдруг случится? Авиация представала здесь в глазах миллионов в своем высоком, гуманном назначении, искупая и оправдывая жертвы, понесенные ради нее человечеством: она служила делу справедливости, защищала его и спасала. А стойкий антифашист, герой Лейпцига Георгий Димитров, которому авиация так услужила, был тем, кто в двадцать первом году поднял рабочих Болгарии на помощь голодающим Поволжья...

И как же подосадовал Горов, когда в день посещения ЦА товарищем Сталиным на аэродроме не оказалось автора этого репортажа, влюбленного в революцию и революционеров, знающего толк в летных делах! Другие писали как-то сухо, уведомительно: осматривал образцы, беседовал с конструкторами. Был дан снимок: товарищ Сталин в белой фуражке и темном, развеваемом ветром плаще здоровается с Валерием Чкаловым. Дружески придерживает его за локоть: «Ваша жизнь дороже нам любой машины...» Вместе с заботливыми словами имя заводского испытателя разнеслось с ЦА по стране...

Конечно, большей известностью, чем ЦА, пользуется Тушино, центральная арена всех авиационных празднеств. Тушино доступно, открыто, лучше подходит для народных гуляний и зрелищ, однако проводы папанинской экспедиции узким кругом лиц происходили на ЦА. Тут другая атмосфера, свои обычаи, свои порядки... Можно сказать, что здесь судьба военной авиации сплелась с магистральным курсом пореволюционной России. Когда Горов поступил в училище, прославленный испытатель ЦА Чкалов с товарищами открывал воздушный парад над Москвой, а по выходе из училища, уже на Востоке, слушая первомайское радио с Красной площади, Алексей следил за пролетом лучших летчиков РККА под командой Анатолия Серова — вдоль стрелы Ленинградского шоссе, на сияющие купола Василия Блаженного...

Теперь Горов — капитан, командир эскадрильи, но все так же далек от него ЦА, подчиненный режиму закрытого объекта: спецрейсы, шеф-пилоты, церемонии официальных встреч (а для базирующихся здесь авиаторов — концерты популярных артистов, сеансы одновременной игры с гроссмейстерами, новинки экрана. Командиры экипажей и частей, проходящих Москву с фронта на фронт, всеми правдами и неправдами стремятся попасть на ЦА. Главный штаб ВВС, держа аэродром под своим контролем, сурово, не всегда, впрочем, успешно, пресекает эти попытки).

Чем же кончились дорожные мечтания дальневосточников?

В центр Москвы их не пустили.

В Подмосковье — тоже.

Им отвели для жительства подмосковную деревеньку, на пастбищах которой полевая команда БАО разбила зимний аэродром.

«Дыра», — скулили бы другие, но летчики Горова, покинувшие таежные, своими руками отрытые землянки, готовили себя к фронтовой, исполненной лишений жизни и не роптали: Москва — рядом, вместе с ними квартируют в деревеньке истребители-фронтовики, отведенные в тыл для переучивания, так что рассказы о боях, все новинки тактики — из первых рук... «Здорово! — радовался Житников. — Знать бы только, что получим?» — «Что дадут, то и возьмем!» — вновь осадил его капитан.

В избу, ему отведенную, Горов стучал долго. — Местов нету, все занято...

— Одного человека, мамаша!..

— К другим просись, я свою очередь отслужила. Он уговаривал, хозяйка не пускала, и долго бы это продолжалось, если бы не посыльный из штаба, которому бабка, приученная к военным порядкам, открыла сразу. Вместе с ним вошел и Горов.

— Постоялец мой залег, — предупреждала старуха, пока Горов обметал в сенях ноги, — смотри, осерчает.

— Кого черт принес? — донеслось из боковушки, закрытой пестрой занавеской. — Дверь высадят, холода напустят... Что — Веревкин?.. Катись к своему Веревкину, знать не желаю!.. Вдвоем?.. А я сейчас обоих, у меня это быстро!..

Хозяйка знала военные порядки, а гонец из штаба — нрав ее постояльца: гонца тут же как ветром сдуло.

Хозяйка, указывая в сторону занавески, пояснила Горову: «Он веселый... Из Москвы вернется, песни поет...»

— Дальний Восток? — восклицал постоялец, отдернув для лучшей слышимости полог на дверном проеме, но не показываясь. — На хрена мне нужен Дальний Восток!.. А если год под Старой Руссой, не вылезая, это как? Силой вломятся, на голову сядут...

— Я не силой...

— А то я не слышал, как вдвоем избу таранили!

— Меня направили...

— Топай, Дальний Восток, откуда пришел!

— Афанасий Семенович, что же ты на ночь глядя человека гонишь, — вступилась за Горова старуха. — Или лавки моей жалко? Не пролежит. А уж засветло разберетесь.

Кровать под Афанасием Семеновичем протестующе скрипела.

— Афоня Чиркавый гремел и будет греметь, — откинул он занавеску, выходя на свет и нетвердо стоя на ногах. — Командовать? — с вызовом спросил он.

— Командую! — в тон ему ответил Горов.

— От Веревкина?

— От Тихого океана, сказал же...

— Веревкин на мое место кандидата подбирает? Избавиться хочет? — Темные, цыганского типа глаза Чиркавого диковато сверкали.

Горов, переминаясь на пороге, готов был хлопнуть дверью, его удержала Золотая Звезда Героя на гимнастерке фронтовика.

— Напугал Веревкин, страсть! — гремел Чиркавый. — ~ Воздушные стрельбы назначил! Отлично. Даже очень хорошо. С тобой в стрельбе состязаться? Пожалуйста. Хоть с Клещевым, хоть с Барановым!

— С поезда я, «состязаться»... Десять дней тряслись, все еще еду...

— Ах. притомился... Устал!.. А год под Старой Руссой, не вылезая, одна официантка, зубная врачиха да фря, которая строит из себя недотрогу... — При слове «фря» он запнулся, сморщился, одумываясь, не лишку ли хватил, и продолжал: — И ведь опять туда, в болото, неужели пожить отдельно не заслужил?.. Переучиваться?.. Или же Веревкину наушничать?

— Будь здоров, Чиркавый! — грохнул дверью Алексей. Уязвленный в лучших своих чувствах, смиряя обиду, раздумывал он на крыльце, под звездами, куда ему податься, в какие ворота стучать, а старуха за его спиной, в сенях, пеняла постояльцу: «Чем одному-то маяться, сели бы рядком да песни пели... поезд из Москвы последний, теперь до утра не будет...» — «Не будет?» — «Нет... Человека на мороз выставил, десять дней, говорит, трясся... Хорошо ли, Афанасий Семенович?..»