Чтение онлайн

мерцающие стеклянные шары, и в какой-­-то миг мы встречаемся глазами. И

вместо того, чтобы отвести взгляд, она медленно улыбается мне.

Я возвращаю ей улыбку и отворачиваюсь, закрываю глаза. Течение

соленой воды чуть покачивает меня, и текила морским прибоем шумит в

ушах. Я знаю, что могу сейчас соскользнуть вниз по трубе и через несколько

мгновений тоже держать рыжеволосую девчонку за руку, знаю, что она не

откажется от своих безмолвных обещаний. Купальни – место, куда приходят

за всплеском и за выплеском; раньше с той же целью люди посещали ночные

клубы. В прозрачных чашах мы топим свое одиночество, разбавляем его

поспешными знакомствами, горячечными стремительными схватками; но

внезапная близость заставляет нас чувствовать себя неловко, и мы бежим от

этой неловкости, друг от друга – вниз, прочь по стеклянным трубам.

Мы? Я причислил себя к ним. Нет, не мы, а они.

Нам, Бессмертным, вход в купальни воспрещается кодексом чести.

Рассадник разврата – так они называются в правилах.

Дело, конечно, не в том, что мы можем оказаться подвержены

сиюминутному вертиго, дело не в коротком отчаянном сцеплении половых

органов, а в том, что может стать результатом сцепления. В конце концов,

предписание Бессмертным принимать таблетки безмятежности – пока что

лишь настоятельная рекомендация. Животная природа, которую старается

извести в нас сенатор и прочие покровители Фаланги, ими нехотя признается.

Для нас открыты спецбордели со шлюхами, умеющими выполнять спецзаказы

и оберегать спецсекреты. Однако за их пределами мы должны вести себя как

кастраты.

Я должен. Что я здесь делаю?

Брызги!

Взрыв смеха – девичьего, чистого, звонкого. Совсем рядом. В моей чаше,

где я хотел спрятаться ото всех – и надеялся быть обнаруженным. Еще

фонтан. Я молчу, терплю, притворяюсь спящим.

Шепот – решают, двинуться ли дальше, вниз по каскадам, или остаться

тут. Второй голос – мужской. Обсуждают меня. Девушка хихикает.

Я подглядываю, притворяясь, что меня их игра совершенно не

интересует.

По трубе ко мне в бассейн примчались двое. У парня оливковая кожа,

глаза цвета анодированного алюминия, руки дискобола и смоляной чуб;

девушка – черная, точеная. Остриженная головка с удивительным

изяществом посажена на высокую шею. Худые плечи. Груди-­-яблоки. Сквозь

дрожащую воду – мускулистый живот и узкие бедра – колеблются, мерещатся,

словно их только вот-­-вот отлили из эбонитового композита и они еще не

успели принять окончательную форму.

Они прижимаются к бортику с моей стороны чаши, хотя

противоположная никем не занята. Я решаю: они так сделали, чтобы я не мог

за ними наблюдать. И хорошо. Не собираюсь подсматривать… Думаю даже

сплавиться дальше, оставив их наедине, но… Остаюсь. Зажмуриваюсь снова.

Незаметно растворяю в морской воде минуту своей жизни, потом еще

одну. Ничего сложного: теплая соленая вода может разъесть бесконечно

много времени. Именно поэтому все купальни заполнены круглые сутки,

несмотря на свою дороговизну.

Снова смех негритянки – но теперь он звучит иначе: приглушенно,

смущенно. Шлепки по воде – шуточная борьба. Всхлип. Вскрик. Тишина.

Мне неспокойно, и я открываю глаза.

По воде плывет кусочек материи, топ ее купальника – неприлично-­-

алый, и алым цветом возбужденно пульсирует чаша. Тряпица подплывает к

устью трубы, задерживается на секунду, будто на краю водопада – и уносится

вниз.

Хозяйка не замечает его потери. Распятая, прижатая своим другом к

борту бассейна, она медленно открывается ему. Я вижу, как ее сведенные

плечи постепенно расслабляются, отступают назад, как она принимает его

натиск. Бурлит вода. Всплывают еще кусочки ткани. Он разворачивает ее

спиной – и зачем-­-то лицом ко мне. Глаза у нее полуприкрыты, затуманены.

Сахар зубов сквозь вывернутые африканские губы.

– Ах…

Я сначала судорожно ищу ее взгляда, а когда наконец вылавливаю его,

смущаюсь. Оливковый Аполлон подталкивает ее ко мне – еще, еще, с

налаживающимся ритмом. Ей не за что держаться, и она оказывается ко мне

все ближе; мне нужно было бы уйти, мне нельзя, но я остаюсь, сердце бьется.

Теперь она заглядывает мне в глаза – хочет установить связь. Зрачки

блуждают, она смотрит на мои губы… Я отворачиваюсь.

Тут везде наблюдение, говорю я себе. Остановись. Здесь за всеми

смотрят. Тебя вычислят. Ты не должен даже находиться тут, а уж если…

В новом мире люди не стесняются своего естества, они готовы

выставлять себя напоказ, интимность стала публичностью. Им нечего

скрывать, не от кого. Семья после введения закона о Выборе потеряла смысл;

она как зуб, в котором стоматолог убил нерв: через некоторое время сама

собою сгнила и развалилась.

Все. Пора, пока не поздно. Ухожу. Уплываю.

– Ну… – шепчет она. – Ну пожалуйста… Ну…

Бросаю взгляд. Только один.

Толчок… Толчок… Она в шаге от меня. Слишком близко, чтобы не

соскользнуть… Я на самом краю… Тянется ко мне… Вытягивает свою шею… Не

может дотянуться.

– Ну…

Я уступаю. Встречаю ее.

Она пахнет фруктовой жвачкой. Губы у нее мягкие, как мочка уха.

Целую ее, доступную, просящуюся. Беру ее за затылок. Ее пальцы

сбегают вниз по моей груди, по животу, неуверенно – и вдруг царапают меня.

Ее настигает боль, соленая и сладкая, и она хочет поделиться ей. Ее