Чтение онлайн

О Шолохове писать очень трудно. Он так же глубок и многогранен, как и его «Тихий Дон». Поэтому я и не задаюсь целью говорить о нем широко, рисовать объемный портрет крупнейшего писателя нашего времени и ограничусь только тем, что расскажу историю знакомства с Михаилом Александровичем и еще о том, как мне довелось несколько раз повстречаться с ним.

Хотя фатальное и не в чести в наше время, но что-то было подобное в том, как я впервые встретил имя Шолохова и впервые увидал его.

Жил я в юности нельзя сказать чтобы бедно, но покупать книги (а до них был охоч) в семье не было заведено, я брал их в библиотеках. Но вот однажды, как-то летом, уезжая после занятий в фабзавуче на дачу к материной сестре в пригородном поезде, я и сам не знаю почему купил у книгоноши роман-газету. До этого дня я никогда ни одной книги не покупал, не считая учебников, а тут почему-то купил – и не книгу, а роман-газету, неудобную по своему формату и не блистающую оформлением, – купил на последние деньжонки, словно кто-то толкнул меня, сказал: «Купи!» И тут же стал читать. Поезд до Дудергофа шел час. Я и не заметил, как он пролетел.

Словно живые, ходили передо мной донские казаки, метался, горяча коня, Григорий Мелехов, кинулась мне в сердце отчаянно красивая Аксинья, и я, никогда не видавший Дона, увидал его, и степь раскинулась во все края, и небо, и станица вошла в жизнь, незнакомая мне, неведомая, но такая соседская, что, думается, протяни руку – и достанешь ее.

Это была первая книга «Тихого Дона», на ее обложке стояла совершенно незнакомая для меня фамилия автора – Михаил Шолохов.

В то время я, конечно, не то чтобы не мечтал, но даже и не думал когда-либо повидать Шолохова. Мне было вполне достаточно того, что у меня есть его книга, которую я читал, гордясь тем, что она моя собственная.

Шли годы. Началась война. В разгаре было лето 1942 года. Я тогда работал на строительстве железнодорожной линии оборонного значения Казань – Сталинград. Время было тревожное: бои шли на Донце, под Клетской, бомбили Сталинград, ежедневно по три раза совершал налеты фашистский бомбардировщик и на Камышин, где находился штаб строительства дороги.

На Камышинской пристани всегда было людно, а особенно в этот день: изыскатели и строители отправляли свои семьи в глубокий тыл. Уезжала и моя семья. Мы сидели на вещах в ожидании парохода. И вдруг, как это получилось, трудно сказать, все стали смотреть в одну сторону. Там шла группа военных, среди них выделялись могучим сложением начальник строительства генерал Гвоздевский и идущий с ним рядом, небольшого роста, но как-то очень ладно, по-военному скроенный человек.

– Шолохов! – кто-то произнес неподалеку от меня.

Он прошел совсем близко. Я даже привстал, не веря, что вижу того, чье имя в писательском мире стало для меня одним из самых дорогих. К этому времени я уже и сам стал писать, и как раз накануне только что закончил небольшой рассказ «В тылу», и еще находился в том радостно-взбудораженном состоянии, когда жизнь кажется прекраснее, чем она есть на самом деле, и то, что происходит в ней, как бы происходит для тебя.

Шолохов прошел к берегу, сел с Гвоздевским в моторную лодку, и через минуту они были уже на середине Волги, переправляясь на ту сторону, где, как потом, много позднее, я узнал от Михаила Александровича, находилась его семья.

Он появился совершенно неожиданно, и опять, я бы сказал, фатально для меня, и именно в тот момент, когда я начинал пробовать свои писательские силы, и тревожно мне стало и радостно, и долго я находился под впечатлением этой краткой встречи с Шолоховым.

Уже давно кончилась война. Большие события всколыхнули страну. В городах, областях появились новые журналы и альманахи. Появился новый журнал и в Ленинграде – «Нева». Его первым редактором был писатель Александр Иванович Черненко, человек кипящей инициативы, недюжинный организатор, хорошо разбирающийся в литературных процессах, автор широко известной книги «Расстрелянные годы». В одном из первых номеров «Невы» появился очерк о станице Вешенской, о том, как работает Михаил Шолохов.

К сожалению, А.И. Черненко успел только наметить пути сближения редакции журнала с Михаилом Александровичем: смерть Черненко была внезапной, и все, что он задумал, все планы, все это он унес с собой. Мне же, человеку совсем не искушенному в журналистской практике, пришлось – для себя – все начинать с азов. Мне очень хотелось пригласить М.А. Шолохова к сотрудничеству в «Неве» – в то время довольно часто появлялись в «Правде» отрывки из второй книги его романа «Поднятая целина», и все упорнее ходили слухи о том, что он закончил ее, – но я не смел обращаться к нему, сознавая, что у меня, как у редактора, на это еще нет внутреннего права. Не знаю, сколько бы продлилось мое «инкубационное» состояние и когда бы я дерзнул, но Шолохов пришел сам.

Он приехал в Ленинград, чтобы поближе узнать людей, которые делают журнал, – судьба «Невы» ему была небезразлична.

Мы – Е.П. Серебровская, А.И. Хватов и я – были заранее уведомлены о его приезде и пришли встречать на Московский вокзал. Конечно, волновались, обсуждали, какими словами я должен был его приветствовать, вырабатывали какой-то план приема…

Бесшумно подошла «Красная стрела». Стоим, всматриваемся в лица проходящих пассажиров… Шолохов! Он одет в черное пальто с воротником белого каракуля, в русских сапогах, идет, твердо ставя ноги, подтянутый, зорко посматривающий.

– Здравствуйте, Михаил Александрович! – подошел я к нему. – Мы рады приветствовать вас в нашем городе… – Надо сказать, что я никогда не отличался умением произносить спичи, тосты, речи, экспромты, особенно это свое неумение я почувствовал тут. Но, слава богу, ненужность парадности почувствовал и Шолохов. У него в глазах мелькнула мудро-озорная искорка, он улыбнулся и сказал:

– Не надо, родненький… Здравствуй! – И это сердечное «родненький» и обращение на «ты» сразу принесли такую необходимую человеческую простоту.

Остановился Михаил Александрович в «Европейской», и, как только вошел, встал посреди комнаты, и, опустив голову, сказал:

– Кончил я вторую книгу… Отпели мои соловьи. – И сказано это было с такой внутренней болью, что несколько минут мы были не в состоянии что-либо ему ответить. Надо бы поздравить: писатель закончил большой труд, – но как это было в связи именно с этой книгой неуместно да и не нужно! Ведь столько лет шла работа над «Поднятой целиной», в годы войны уже написанная вторая книга была уничтожена в Вешенской фашистскими бомбардировщиками. Спасая рукопись, погибла мать писателя. Потребовалось колоссальное напряжение воли, чтобы восстановить то, что уже однажды отпылало в писательском сердце… Какие же тут могут быть поздравления! Давыдов, Нагульнов – да эти люди уже и для нас-то стали близкими, давними знакомцами, так какими же они должны быть для того, кто их создал, пустил в жизнь! А мы тогда еще и того не знали, что и Давыдов и Нагульнов погибают в конце романа… Отпели донские соловьи…

Михаил Александрович прост, и, думается мне, чем проще у него люди, тем еще больше прост он сам. Он любит шутку, и смех не утихал за нашим столом; но нет-нет да как бы между прочим и спросит, что главным мы считаем в своей журнальной работе, идет ли к нам литературная молодежь, как мы ее принимаем. Спросит не так, в лоб, как это написано здесь, а по-своему, по-шолоховски, как бы между делом.

– Это хорошо, что вы открываете новые имена, только чтоб никаких скидок на молодость. Литература не бывает маленькой… – сказал и уже больше к этой теме не возвращался. И вообще я заметил: не любит он возвращаться к тому, что однажды, хотя бы и год назад, было обговорено.

Трудно было начать разговор о том, чтобы Михаил Александрович дал в наш журнал вторую книгу «Поднятой целины». Публикация шолоховского произведения была необходима нам по многим причинам: мы только что стали печатать статьи Алексея Югова о народности писательского языка, и каким же великолепным примером языкового богатства могла бы стать на страницах «Невы» публикация второй книги романа «Поднятая целина»! Кроме того, появление в «Неве» этого романа сразу выводило наш журнал на самый передний край литературы, а так как журнал наш был еще молодым и только завоевывал читателя, то и эта сторона была немаловажной. И конечно же в том, что Шолохов отдает свой роман именно в «Неву», можно было усматривать его положительную оценку и направлению журнала, и нашим усилиям. Кроме всего, лично для меня было бы светлой радостью напечатать произведение писателя, которого я полюбил еще с юности.