Чтение онлайн

Неловок был мой разговор – трудно просить у писателя книгу, которую с большой охотой напечатал бы любой журнал, – но я его начал. Это было в конце первого дня нашей встречи.

– Ну вот что, родненькие, – сказал Михаил Александрович Шолохов на другой день, когда мы к нему пришли, – отдаю свой роман в ваш журнал. Меня с Ленинградом многое связывает, с «Красного путиловца» мой Семен Давыдов, к тому же надо и помочь молодому журналу. – А несколько позднее, улыбаясь в усы, он сказал мне: – Поедем-ка, редактор, в Вешенскую, посмотришь степь, так ли я ее описываю, увидишь донских казачков. Ведь тебе печатать-то придется…

Все это сказано было с доброй усмешкой и, конечно, не для того, чтобы я, как редактор или некий контролер, проверил, так ли все на самом деле, как в его книге. Нет, тут было иное: Михаилу Александровичу хотелось показать свой край, свою землю, свой народ, с которым он живет, который любит и уважает.

Степь – я ее увидел, побывав в гостях у Шолохова, – для меня, северянина, предстала довольно однообразной, и, помню, тогда же я удивленно подумал, сравнивая ее с тем щедрым богатством природы, которое наполняет произведения Михаила Шолохова: каким же сильным чувством любви к родной земле должен обладать писатель, чтобы из этой довольно однообразной, на взгляд пришельца, земли создать неувядаемый мир цветения, мир ярких красок и удивительных запахов, мир колдовской природы! Каким же должен быть зорким глаз художника, чтобы увидеть в каждой травинке, в полете одинокой птицы, в текучем просторе полей истинную поэзию, которой жить века и века!

Он возил меня на охоту в степь, рыбалить на Дон к Меловой горе, знакомил с интереснейшими людьми, показал хутор Кружилин, в котором родился, – маленький степной хуторок. Я смотрел, удивлялся, и даже как-то не верилось, что оттуда пришел человек, завоевавший мировое признание, человек, мыслей и книг которого всегда жадно ждет народ. Но хуторок стоял посреди степи зримо и ясно, как солнце в небе, и можно было удивляться, но не верить было нельзя.

Уехал я из Вешенской переполненный впечатлениями, обласканный приветами щедрого шолоховского сердца, уехал душевно обогащенный, с полным сознанием какой-то новой высоты своей ответственности и в писательской и в редакторской работе.

В другой раз я пробыл в Вешенской восемнадцать дней. Мне давно уже пора было ехать в Москву и в Ленинград по делам, но Михаил Александрович со дня на день откладывал мой отъезд: ему необходимо было что-то поправить во второй книге «Поднятой целины», ее уже можно было бы печатать, труд завершен, но он не спешил отдавать ее, всматривался в каждую фразу, думал, трогал слова.

– Сегодня закончу, и завтра вместе поедем, – каждый день говорил Михаил Александрович, и в ожидании того дня, когда мы поедем, я стал писать рассказ. Трудно он мне давался, каждое слово казалось не тем, каким бы должно быть в этом доме, где рядом, за стеной, трудится Шолохов. Но рассказ все же был написан. Называется он «В ее городе».

– Почитай, – как-то вечером сказал Михаил Александрович.

– Он еще не готов, – ответил я. И в тот день, верно, рассказ еще не был совсем готов.

– Ну-ну, – ответил Михаил Александрович.

Прошло дня два, и он опять напомнил о рассказе. Я уже мог бы его прочитать, закончил, но мне стало страшно, к тому же в памяти возник один вечер. Это было в Москве, Михаил Александрович рассказал два изумительных рассказа, которые, к сожалению, никогда не будут написаны им на бумаге, – один про коня и второй из времен гражданской войны. Их невозможно было слушать без волнения, слезы навертывались на глаза. Шолохов – могучий рассказчик, рассказывает так же, как и пишет, с обилием точно увиденных великолепных деталей, с глубинами душевного состояния героев, достоверно зная материал, с громадной любовью к человеку и прощая и наказывая его за добро и зло, как в самой жизни.

– Почему вы их не напишете? Они же готовые. Их надо печатать! – сказал я.

– Нет, – словно всматриваясь в прошлое и думая о будущем, вздохнув, не сразу ответил он. – Я опоздал с ними. Теперь надо другое…

Эти слова следует запомнить: не писать ради того, чтобы только написать… Надо знать, зачем ты пишешь, нужно ли это сегодня?

Я так и не осмелился прочитать свой рассказ и жалею, до сих пор жалею… Какую я упустил редкостную возможность, чтобы мой рассказ в рукописи послушал Михаил Шолохов!

– Вот все шлют книги с дарственными надписями: «На Ваш строгий суд», – как-то вскоре, разбирая очередную почту, сказал Михаил Александрович. – А как я могу судить, если книга уже вышла, тут я ничем помочь не могу, другое дело – рукопись.

Я понял: это упрек мне, и все же и тут не решился прочесть рассказ. Страшно было… Но позднее прислал другой – «В родных местах»2. Этот рассказ был мне дорог своей мыслью, ради чего и написал-то я его. И послал в Вешенскую, мне очень важно было знать мнение Михаила Александровича. Но получилось так, что быстро он прочесть не смог: дела писательские, дела депутатские, поездки за границу – все это требовало своего времени, и когда я в Москве встретился с М.А. Шолоховым, то рассказ уже был напечатан в «Неве». К этому времени Михаил Александрович только что вернулся из Америки.

– Вот еду в Вешки и сразу же прочту, – сказал он мне при встрече.

А через день после его отъезда появилась в «Литературной газете» статья «Именем солдат» одного московского литератора3, в которой рассказ подвергался резкой критике, вплоть до политических обвинений.

Поднялся шум. Кто был согласен со статьей, кто не согласен. И знакомые и незнакомые мне люди звонили по телефону из Москвы. И ленинградцы, приходя на квартиру, показывали «открытые» письма автору статьи. Мне дорого было их участие, но я ждал слова Шолохова. И позвонил ему. Он уже знал статью, прочитал и рассказ.

– Кто ж ему дал право говорить от имени солдат, – донесся из Вешенской голос Михаила Александровича, – я ведь тоже солдат.

– Что вы скажете о рассказе? – спросил в волнении я.

От оценки Шолохова для меня зависело все.

– Нормальный рассказ. Надо защищать его, бороться!

И как мне легко стало! Нет, я не ссылался на авторитет Шолохова, но я знал партийное мнение Шолохова и уже отстаивал свою точку зрения, чувствуя рядом локоть друга. А нападки были серьезные – двое предлагали исключить меня из рядов КПСС. Потом на заседании бюро Ленинградского обкома партии обвинения в мой адрес были признаны несправедливыми.

Я никогда не устану изумляться разностороннему, необычайно живому интересу М.А. Шолохова к жизни, к литературе, к искусству. Еще раз мне довелось быть в Вешенской вместе с датскими писателями. О датской литературе Михаил Александрович говорил с полным знанием места и значения в ней приехавших к нему писателей. Он называл десятки книг, говорил об их содержании – порой поощрительно, порой усмешливо, с чем-то не соглашаясь, говорил и о манере письма. К сожалению, я ничего не записывал, я не мог этого делать, слушая Шолохова. Но отлично помню, как одобрительно относились датские писатели к каждому высказыванию Михаила Александровича. Потом он говорил о творчестве семидесятилетнего Ханса Кирка, и Ханс Кирк, сухой, строгий старик, внимательно и чутко слушал каждое слово Михаила Шолохова.

О Шолохове можно много рассказывать, но много уже написано. Поэтому, чтобы не повторять известное, я и рассказал только о том, что знаю по личным наблюдениям и что касается моего литературного дела.

Очевидно, не один я вижу в великом писателе пример, ощущаю его всегда рядом.

Время все расставляет по своим местам, иногда и довольно быстро. Много было написано книг о великом переломе в деревне, но «Поднятая целина» Михаила Шолохова более всех других выдержала испытание временем. Оказалась наиболее значительной, живой, яркой книгой о русских советских людях той поры.