Чтение онлайн

С. 74, прим. 1 – заголовок стихотворения «Пусть я кого-нибудь люблю» («Стансы») в автографе зачеркнут.

С. 81 – «Зачем не удержал…» – цитата из драмы «Menschen und Leidenschaften», действие пятое, явление девятое (не IV).

С. 84 – «Вадим имел несчастную душу, над которой иногда единая мысль»; вариант Н.К. в качестве разночтения не приводится.

С. 89 – вариант Н.К.: «Так все покойно, так игриво» в качестве разночтения не приводится.

С. 96 – стихотворения «Как луч зари, как розы Леля», «Прелестнице» датируются 1832 г.

С. 97 – «когда он принужден занимать себя»; вариант Н.К. в качестве разночтения не приводится.

Оригинал второго письма (М. А. Лопухиной: «Видел я…») написан на французском языке, в изданиях сочинений публикуется другой перевод.

С. 104–105 – Вариант автографа стихотворения «Когда надежде недоступный»: «Я долго богу докучал». «Ты жить устал? – но я ль виновен» – вариант Н.К. в качестве разночтения не приводится. Строки «Когда тебя во имя Бога» и далее в автографе зачеркнуты.

С. 106 – разночтения: «Копытом звучным, и вперед землею»; цитируемый в книге текст соответствует изданию в журнале «Русская мысль» (1882).

С. 107 – «звучный, горький смех»; «мести» – курсив Н. А. Котляревского.

С. 116 – у Н. А. Котляревского: «Есть грозный судия, он ждет» – неверное чтение строки в некоторых изданиях (впервые в 1873 г.).

С. 121 – стихотворение «Поэт» датируется 1838 г. Вариант Н. К.: «Из золотых ножон не вынешь свой клинок» в качестве разночтения не приводится.

С. 124 – «я им не дорожил» – курсив Н. А. Котляревского.

С. 128 – варианты автографа: «Один, замучен мщением бесплодным»; «И, как простой солдат, в плаще своем походном».

С. 134 – стихотворение «Как небеса твой взор блистает» датируется предположительно 1838 г.

С. 137 – стихотворение «Любовь мертвеца» датируется 1841 г.

С. 141 – разночтения чернового автографа, публикуемого в сочинениях: «Вы мнили грязными руками», «Безумцы мелкие, вы правы»; стихи «Так нераздельны в деле славы» и далее в автографе вычеркнуты. Цитируемый в книге текст соответствует изданиям 1863 и 1889 гг.

С. 144 – заглавие стихотворения – «Памяти А. И. О<доевско>го».

С. 150 – стихотворение <Из альбома С. Н. Карамзиной> датируется предположительно 1841 г.

С. 153 – разночтения автографов стихотворения «Молитва»: «Окружи счастием душу достойную».

С. 156 – стихотворение «Есть речи – значенье» датируется 1840 г. В сочинениях печатается по «Отечественным запискам» (1841) – см. с. 133–134 настоящего издания; здесь приводится другая редакция стихотворения под заглавием «Волшебные звуки», опубликованная в сборнике «Вчера и сегодня» (1846).

С. 162, прим. 1 – вопрос об авторстве стихотворения «Наводнение» остается открытым; авторство М. Ю. Лермонтова оспаривается; не исключена возможность, что первые 4 строки существовали в автографической записи, впоследствии утраченной.

С. 171, 172 – неточные цитаты из романа «Княгиня Лиговская», ср.: «искал себе пьедестала, вставши на который он бы мог заставить»; в следующей фразе пропущено «не» («он оскорблялся равнодушием света»; так же в 3-м и 5-м изданиях); «чудные обещания будущности»; «толпа же говорила, что в его улыбке, в его странно блестящих глазах»; «То, что казалось бы другому доказательством нежнейшей любви, – пренебрегал он часто как приметы» (роман впервые опубликован в «Русском вестнике» (1882) с искажениями).

С. 176 – неточная цитата из «Героя нашего времени»: «или владел собою – не знаю; что до меня, то я ничего жальче этого не видывал».

С. 176, 178 – «зачем тут страсти, желания, сожаления?»; «зерно каждого нашего чувства сквозь тройную оболочку» («Княжна Мери»); варианты Н.К. в качестве разночтения не приводятся.

С. 195 – вариант Н.К.: «Их обращает в пытку Прометея» («Измаил-Бей») в качестве разночтения не приводится.

Стихотворения Александра Ивановича Одоевского [38] почти совсем забыты, и даже имя его в перечне наших поэтов двадцатых и тридцатых годов упоминается редко.

Причины такого забвения более чем понятны. Александр Иванович родился поэтом, и очень искренним поэтом, но он таил свои стихи от чужого глаза и редко кому позволял их подслушать [39] . Почти все его стихотворения были записаны его друзьями, иногда по памяти, и он сам, вероятно, менее чем кто-либо мог думать, что эти импровизации, эти слова, сказанные в утешение самому себе или товарищам, составят со временем сборник, который не позволит забыть о нем, как о поэте. Было ли это скромностью или гордыней художника, который считает «ложью» всякое «изреченное» слово, бессильное передать глубину мысли и чувства, его породивших, было ли это просто беспечностью с его стороны [40] – но только Одоевский составлял исключение в семье художников; и глубоко верующий в бессмертие своей души, совсем не желал бессмертия для тех звуков, какими она откликалась на мимолетные впечатления жизни. Он сам торопил для себя наступление минуты забвения.

Она с неизбежностью наступила быстро и в силу внешних обстоятельств. Одоевскому было 22 года, когда его сослали на каторгу, и его стихи стали, как он сам выражался, «песнями из гроба». Это верно также и в том смысле, что все его стихотворения, кроме одного, появились в печати уже после его кончины. Само собою разумеется, что под ними первое время не могло стоять имени автора. Но даже если бы это имя и стояло, стихи Одоевского, взятые порознь, едва ли могли произвести большое впечатление и остаться надолго в памяти: они – как те цветы, которые издают сильный аромат лишь тогда, когда собраны и связаны в целом букете.

В истории русской лирики двадцатых и тридцатых годов поэзия Одоевского может занять свое место в ряду тех непринужденно-искренних, пережитых и прочувствованных, сильных своей простотой и почти совсем неэффектных лирических стихотворений, которые писались в те годы Пушкиным и его друзьями. Песни Одоевского той же высокой пробы, что и лирика этой плеяды. В них поражает та же тщательная отделка стиха, редкое гармоничное сочетание формы с содержанием при отсутствии в этой форме излишне узорного или недосказанного, неясного, то же умение менять и тон, и ритм, та же способность одинаково просто выражать весьма разнообразные настроения и чувства. Стихи Одоевского, изданные в свое время, т. е. в конце тридцатых годов, завершили бы собой тот цикл художественной лирики, которая в Пушкине нашла себе лучшего выразителя и в которую затем Полежаев, Лермонтов и Огарев внесли новую резкую ноту душевной тревоги и эффектного, иногда вычурного, самолюбования. Песня Одоевского могла бы быть одной из последних песен, в которых выразилось уже отходившее в прошлое религиозно-сентиментальное, в общем оптимистическое миросозерцание, не позволявшее человеку слишком болезненно ощущать разлад мечты и жизни.

И действительно, Александр Иванович, который более чем кто-либо имел основание быть в обиде на жизнь и людей, избегал подчеркивать то противоречие, в каком его личность, умственно и нравственно высокая, стояла к окружающей его обстановке и к историческому моменту, свидетелем которого он явился. В его миросозерцании было много религиозно-идеалистических элементов4, которые не мешали поэту жить страстями, но как-то не позволяли этим страстям обращать все душевные порывы, все набегающие мысли в предлог для непримиримо враждебного отношения к жизни вообще и к людям в частности. Знакомясь с духовной жизнью нашего писателя, насколько, конечно, эта полная смысла жизнь отражается в его случайных поэтических заметках, видишь, что первой житейской мудрости он учился у того сентиментального либерализма, который, несмотря на все предостережения, был так силен во все царствование Александра I, и что поэту не остались чужды те оптимистические взгляды на мир и судьбу человека, к которым вообще имели пристрастие люди его времени, серьезно воспитанные на идеалистической философии Запада или только усвоившие себе ее конечные выводы.