Чтение онлайн

По какому-то странному совпадению, словно сама судьба намекала, что этим двоим еще предстоит встретиться, в Дартфордской технической школе тоже проводили еженедельные кроссы, и Кит Ричардс тоже сокращал путь, успевая покурить по дороге. В конце концов его поймали и наказали. Мик же так ни разу и не попался.

Неудивительно, что, став подростком, Джаггер перестал носить строгую форму Дартфордской грамматической школы. «Он уже тогда ходил в плотно облегающих брюках, а его волосы закрывали уши», – вспоминал его классный руководитель. Когда же он явился на совместную с девочками вечеринку не в обычной малиновой куртке, а «в ярко-синем пиджаке с блестящими нитями, это произвело настоящий фурор. Девочки так и вились вокруг него».

Строгий директор Дартфордской грамматической школы, Рональд Лофтус Хадсон по прозвищу Лофти, относился к узким брюкам крайне неодобрительно. Он даже распорядился провести особое собрание, посвященное этому вопросу. Как вспоминает бывший ученик Дэвид Херрингтон, посреди долгой и нудной речи «открылась дверь и вошел Джаггер в самых узких брюках, какие я видел». Хадсон побагровел от гнева, наорал на него и отослал домой. Мик же, по словам Херрингтона, «просто улыбнулся».

В какой-то степени этим преображением Мик обязан своим гормонам. «Когда мне было тринадцать, я только и хотел, что заниматься сексом, – признавался он. – Но ничего об этом не знал. Я был подавлен. Никто со мной не говорил на эту тему». Взрослея и испытывая сексуальное томление в исключительно мужском окружении, Джаггер следовал по стопам нескольких поколений типичных (и столь же подавленных) английских школьников. «Первые сексуальные опыты у меня были с мальчиками в школе, – вспоминал Мик. – Мне кажется, это верно в отношении почти любого мальчишки». И если это неверно в случае с Китом, то только потому, что Кит рос совсем в другой среде, не в закрытой школе пансионного типа. Дартфордская техническая, в которую он ездил каждое утро из дома в рабочем районе, совсем не походила на классическое английское учебное заведение.

Какими бы банальными ни казались незначительные гомоэротические эпизоды, они оказали серьезное влияние на жизнь и творчество Мика. Они определили характер одного из самых сложных и двусмысленных в эротическом плане представителей современной поп-культуры.

Но что касается музыкальных вкусов, то никаких сомнений тут быть не могло. В пятнадцать лет Мик со своим товарищем Диком Тэйлором, так же страстно увлекавшимся блюзом, посетил концерт Бадди Холли в театре «Одеон» в Вуличе. «Мик был заворожен», – вспоминает Тэйлор. Особенно его поразил хит Not Fade Away («Не увянет»), который впоследствии стал едва ли не обязательным в репертуаре «Роллингов». «Было видно, как в голове у него завертелись шестеренки, как он впитывал все, что видит и слышит».

В то время, вспоминал Тэйлор, британские фанаты делились на два лагеря – «Либо Элвис, либо Бадди». Джаггер, который почему-то считал двадцатитрехлетнего Элвиса «древним», был ревностным приверженцем Холли.

И все же сильнее всего он любил блюз. «Всем нам, конечно, нравился рок, – говорил Дик Тэйлор, – поэтому меня так удивляло, что Джаггер интересовался блюзом. В Англии тогда мало кто знал о нем, а тут перед тобой парень, который знает все про Мадди Уотерса и Бо Диддли».

Вскоре Джаггер и Тэйлор вместе с двумя другими одноклассниками, Бобом Беквитом и Алленом Этерингтоном, создали группу Little Boy Blue and the Blue Boys, в которой Мик стал главным вокалистом. Родителям Мика его попытки выговаривать слова так, как будто он вырос в дельте Миссисипи, по словам Евы, казались «ужасно смешными. Мы изо всех сил старались не расхохотаться».

Но прическа сына смешной им не казалась. Несмотря на то что его кумир Бадди Холли носил очки в толстой оправе и строгие черные костюмы, благодаря чему выглядел как занудный антагонист Элвиса Пресли, Джаггер решил во что бы то ни стало отрастить волосы.

«Он меня просто шокировал, – вспоминала Ева. – Пусть даже по современным стандартам его волосы и не были особенно длинными. Но когда я увидела, что они уже закрыли уши, то пришла в ужас». В конце концов она настояла, чтобы Мик позволил ей слегка подровнять свою челку. Не выдержав этой процедуры, Мик расплакался и убежал.

Узкие джинсы и длинные волосы были далеко не единственными атрибутами нового образа бунтаря. Словно решив, что внешнего вида мало, чтобы разозлить директора Хадсона, он принялся ставить под сомнение капиталистическую систему в целом и антикоммунистическую риторику британского правительства эпохи холодной войны. Когда парламент голосовал за отмену всеобщего призыва, Мик подговорил товарищей выйти из Объединенного кадетского корпуса Дартфордской грамматической школы.

Баскетбольная команда его тоже больше не интересовала. «Джаггер был средним игроком, – говорил тренер команды Артур Пейдж. – И вообще, если Мик в чем-то не добивался успеха сразу, то он сдавался и переходил к чему-то другому».

Но перед тем как он окончательно забросил баскетбол, с ним произошел случай, повлиявший не только на всю его последующую жизнь, но и, возможно, на историю современной музыки. Во время особо бурного матча Джаггер столкнулся с игроком из команды соперников и откусил себе кончик языка. Кровь брызнула на футболку; не успел Мик прийти в себя, как он проглотил откушенный кончик.

Целую неделю после этого он не разговаривал. «Все мы думали, неужели он никогда больше не запоет», – сказал Дик Тэйлор, вспоминая о волнении, которое охватило членов его группы. Когда же он наконец открыл рот и запел, все ахнули от удивления. Вместе с кончиком языка исчез и внешний лоск среднего класса. Теперь его голос звучал как грубый и шероховатый голос парня с улицы.

«Он звучал так странно – ну, то есть как звучит сейчас, – сказал Тэйлор. – Этот случай полностью изменил его произношение. Откусить кончик языка – наверное, это было лучшее, что случилось с Миком Джаггером за всю его жизнь».

Несмотря на новый акцент и образ бунтаря, Мик не утратил увлечений настоящего интеллектуала. Он продолжал интересоваться классической литературой – любимыми его поэтами были Блейк, Бодлер и Рембо; читал он и биографии политических деятелей девятнадцатого века, таких как Бенджамин Дизраэли, Уильям Гладстон и Авраам Линкольн.

Эту сторону своей личности он старался скрывать от окружающих. Вместо этого он хвастался перед товарищами своими победами над представительницами прекрасного пола. Он наконец-то вступил в один из школьных клубов – фотографический, исключительно с целью лапать девочек в темной комнате, судя по его заверениям. Также он утверждал, что после школы заманивал девчонок на пустырь, чтобы тискаться и целоваться. Как вспоминал его друг Клайв Робсон: «У Мика была та еще репутация».

Бахвальство, бесстыдное бахвальство. Никаким ловеласом Мик не был, и девчонки по нему не сохли. «Было несколько мальчишек, по которым мы сходили с ума, – вспоминала одна из них, – но Джаггер точно к ним не относился. Вообще-то мы считали его страшненьким».

Но вскоре Джаггер нащупал стопроцентный способ привлечь к себе женское внимание. Ева решила подзаработать, распространяя косметику Avon, и когда родители уходили из дома, Мик приглашал какую-нибудь знакомую, чтобы показать коллекцию матери.

Сидя за туалетным столиком Евы, Мик и очередная знакомая дружно хихикали, разрисовывая друг друга. «Ему очень нравилось, когда я красила ему губы помадой или подводила глаза, – вспоминала одна из его тогдашних платонических подружек. – Тогда мне это казалось странным, но нам было весело». Потом она призналась, что, по крайней мере для нее, встречаться с Миком было все равно что «проводить время с одной из подружек».

Несмотря на косматую шевелюру и довольно нетрадиционный способ знакомиться, Мик не терял надежду разбогатеть – причем не как артист, а как бизнесмен. Приняв решение поступать в престижную Лондонскую школу экономики, из стен которой вышли такие выдающиеся выпускники, как Дэвид Рокфеллер, Джордж Сорос и Джон Фицджеральд Кеннеди, Джаггер последние месяцы в школе усердно занимался и готовился к экзаменам. Среди двадцати пяти учеников в классе ему удалось занять двенадцатое место, и это, по всей видимости, убедило строгого директора написать ему рекомендательное письмо, что тот сделал с крайней неохотой.