Чтение онлайн

Главной причиной блистательного падения Луги в списке наиболее отстойных городов мира стала железная дорога. По железной дороге из Петербурга в Лугу приезжали столичные дачники. Всё тёплое время года они населяли многочисленные дачные посёлки, крутя дачные интрижки, споря о судьбах России и сокрушаясь, что люди не летают как птицы. При этом они расходовали такое количество денег, что средняя крестьянская семья в Лужском уезде могла позволить себе 1,19 лошади, а бюджет уездного земства позволял открывать дополнительные народные училища и к 1900 г. довести уровень грамотности сельского населения до небывалых 8%.

Фёдор точной статистикой лужского благоденствия не владел. Для того, чтобы уговорить Савелия остаться в Луге и не ехать в Питер, статистика ему, впрочем, не понадобилась.

— Спасителе Устине! – обратился Фёдор к Савелию, когда они остановились на берегу реки Луга. – Коли даст благодать твоя мне на время бритвУ, рубаху и порты чистые, тут же сыщу тебе и матушке пристанище.

Савелий за три дня пути до Луги пообвыкся в роли Спасителя.

— Добро, — сказал он.

И, усевшись на замшелый валун, стал готовить самокрутку.

Фёдор помылся в реке, подровнял свои седеющие космы, укоротил бороду, переоделся в Савельево платье и принялся служить семье Кутузовых. В глубине его тряпья хранились десятка три свёрнутых в трубочку купюр разнообразного и отчасти достойного достоинства. Купюры были наворованы Фёдором за годы его лесной жизни у небожественных спящих путников. Выпросив у Савелия прощения за это злодеяние, Фёдор побежал в город и снял трёхкомнатный домик с садиком и видом на Екатерининскую соборную церковь. Савелий и Маруся заняли две комнаты и хотели отдать Фёдору третью, но тот отказался и поселился в маленькой кладовке, примыкавшей к сеням.

На другой же день Фёдор отправился в дачные посёлки искать подённой работы. Работа в дачных посёлках, надо сказать, водилась в изобилии. Был там даже интеллектуальный труд: иные столичные господа, споря о судьбах России и желая послушать глас простого народа, зазывали к себе первого попавшегося на улице мужика и в течение двух-трёх часов выведывали у него, кто виноват, что делать, кому на Руси жить хорошо и возможно ли пожертвовать слезинкой ребёнка ради вселенского счастья. По окончании аудиенции мужику обычно подносили водки и давали до пяти рублей.

Как следствие, в дачных посёлках сложилась целая категория сезонных тружеников, которых прозвали «цийниками». Цийники промышляли тем, что выискивали дачи, с веранд которых доносилось «конституция», «революция», «функция интеллигенции» и другие слова, оканчивающиеся на «ция». Отыскав такую дачу, цийник прохаживался взад-вперёд по её окрестностям, пока, обычно с наступлением сумерек, из калитки не показывался кто-нибудь в пенсне и говорил: «Послушай-ка, почтенный, не будешь ли любезен уделить нам минутку-другую?» Среди цийников царила жёсткая конкуренция. Большинство их составляли отпустившие сезонную бороду и переодетые студенты, которые хорошо знали, какой именно глас народа господам в пенсне придётся более всего по душе.

Фёдор не имел намерения соперничать с цийниками и брался за более прозаические дела. Днём он колол дрова, возил воду, чинил и красил заборы, подпирал и белил известью яблони и вишни. По ночам сторожил дачу одной крайне мнительной немолодой дамы. При этом он получал дополнительную мзду от рабочих местного кирпично-гончарного завода, которые, также по ночам, приходили на свидания с горничными мнительной дамы. В этом попустительстве греху Фёдор каждое утро каялся Савелию. Савелий охотно прощал его.

Сам Савелий поначалу обрадовался возможности ровным счётом ничего не делать, прежде ему никогда не выпадавшей. Но поскольку единственными видами досуга, которые он знал, были сон и употребление спиртного, уже через две недели ему удалось пропить все отложенные на Петербург деньги и приобрести вид хронического пьяницы. В конце концов Маруся, со дня на день ожидавшая рождения прадеда Михаила, побила Савелия ухватом и сказала Фёдору подыскать для Спасителя Устина какое-нибудь отвечающее его статусу занятие.

Фёдор смутно представлял, какое занятие может отвечать статусу Спасителя. На удачу, в тот же самый день сторож и, по совместительству, истопник Екатерининской церкви по пьяной лавочке сорвался с крутого берега Луги и свернул себе шею. Фёдор воспринял это событие как несомненное божественное вмешательство. Отбив несколько земных поклонов потиравшему побитые ухватом бока Савелию, Фёдор предложил ему трудоустроиться на место погибшего.

Прадед Михаил родился в последний день сентября. Потом наступили холода. Дачники исчезли, и Фёдор пошёл на постоянную работу в кирпично-гончарный завод. Целых восемь рабочих завода ходатайствовали за него перед начальством.

Вскоре жизнь совсем утряслась и наладилась. Маруся занималась ребёнком и домашним хозяйством. Фёдор делал кирпичи, ходил за покупками, помогал Марусе по хозяйству, а поздними вечерами сидел у себя в кладовке, бормотал молитвы и при свете керосиновой лампы постоянно писал карандашом в толстой тетради. Савелий сторожил и отапливал Екатерининскую церковь.

От постоянной близости богослужений и икон, а особенно от церковного запаха, Савелию и впрямь стало мерещиться в своей натуре нечто если не божественное, то околобожественное. «А ведь шут его знает, — размышлял Савелий, подкладывая дров в высоченную церковную печь. — Федька он хотя и расстрига, и ворюга страшный, а всё ж таки божеский человек. В обители жил, видения имел. Господь, известно, завсегда был до грешных душ внимателен. Праведников-то чё тормошить? Не, ну насчёт спасителя, это Федька, ясно дело, загнул. А всё ж таки чё-то, видать, во мне такое есть, раз он со мною носится, как с писаною торбой».

Марусю посещали мысли того же рода. Ни в её семье, ни у её предков никогда не было прислуги, но она быстро привыкла к наличию Фёдора. Для неё он был одновременно компенсацией за перенесённые у Серафимы Кузьминичны издевательства и наградой за принятие истинной православной веры. Фёдор, в свою очередь, относился к Марусе с почтительным трепетом и благоразумной опаской.

К орущему и писающемуся прадеду Михаилу Фёдор питал благоговейный ужас и старался держаться от него на расстоянии нескольких шагов.

Каким боком Невестка Божия со Внуком Божиим вписывались в его предположительно христианскую картину мира, было не совсем ясно. Савелий, знавший Писание только со слов гугнивого волышовского попа, никогда не озадачивался такими продвинутыми теологическими вопросами. Но Марусю это настораживало.

— Как бы ересь какая из него не попёрла, — делилась она с мужем своими опасениями.

— Да ну тебя, кака така ересь, — отмахивался Савелий. – Он же двинувши, какой с его хлыст.

«Хлыстами» Савелий называл всех сектантов, кроме старообрядцев.