Чтение онлайн

— А ты зря машешься-то, — настаивала Маруся. – Ты видал хоть бы раз, чтоб он крестное знаменье клал?

— Да и слава те Господи, что не кладёт, — возражал Савелий. – Он и так мне денно и нощно в ноги кидается и «спасителем» кличет. А ты ишшо хошь, чтоб он креститься на меня начАл. Ну уж хер, не потерплю я етого.

Но Маруся не успокаивалась. Несколько вечеров подряд, только Савелий принимался храпеть, она украдкой пробиралась в сени и, замерев у двери Фёдоровой кладовки, изо всех сил пыталась разобрать, что он там бормочет в своих молитвах. На её досаду, из монотонного гудения и шипения выделялись только всё те же «Господи Исусе», «Спасителе Устине», «грешен бо» и «прости мя и помилуй».

Тогда Маруся решила действовать решительнее. Днём, пока Фёдор был на заводе, она зашла в его кладовку, благо дверь он всегда оставлял распахнутой настежь. Порывшись в рваном тряпье, заменявшем Фёдору постель, она отыскала толстую тетрадь и села знакомиться с её содержимым.

Карандаш Фёдора и его почерк оставляли желать много лучшего. Марусе потребовалось десять минут, чтобы наловчиться разбирать бледные убористые каракули. Первые семь страниц занимали бесконечные вариации на тему 28 псалма. Некоторые из вариаций содержали упоминания реалий Псковской губернии, но никой другой крамолы Маруся в них не обнаружила. Её подозрения начали затихать.

Как вдруг, с середины восьмой страницы, пошли откровения. В моем вольном причёсанном пересказе, откровенничал Фёдор приблизительно о следующем.

Во время своего первого пришествия и своей первой мученической гибели Сын Человеческий не искупил грехи мира во всей их полноте, так как человеком являлся лишь формально. Уже одного этого поганого монофизитского измышления было довольно, чтобы Марусины брови поползли на лоб, но Фёдор развивал тему. Христос, писал он, достоподлинно знал, что Он Сын Божий и полноправный член Святой Троицы, а потому не мог в полной мере испытать глубину отчаяния и душевного смятения, которые без устали треплют обыкновенных людей, знающих, что они суть лишь грешные твари пред гневным Господним ликом. Все сомнения Христа, истолкованные простаками-апостолами как проявления страха перед мучительной смертью, на самом деле были опасениями, что Его миссия закончится полным фиаско ввиду именно этого обстоятельства. Даже на кресте, вопрошая Отца, зачем Тот оставил Его, Христос вполне осознанно обращался к Богу, как к своему родителю, и помнил, что «ныне же будет в раю», о чём, в частности, сообщил одному из распятых по соседству разбойников.

Такое частичное очеловечивание не помешало запланированному искуплению грехов мира, однако привело к тому, что, хотя потенциально спастись может каждый, на практике до Царствия Небесного добираются лишь те, кто обладает сознательной и прочной верой во Христа и Спасение. Остальные и поныне обрекаются на посмертные муки, включая даже тех, кто не может прийти к Христу в силу совершенно объективных причин: как культурологических («если кто выросши в стране магометанской, куда и нет пути человекам Божиим»), так и социальных, о которых Фёдор имел своеобразное представление («или же если кто человек учёный, в университете служит и в Бога не верует по должности»).

Поэтому Святая Троица кардинально пересмотрела концепцию второго пришествия и отказалась от трубящих ангелов, саранчи, звезды полынь и военных действий в районе Армагеддона. Во второй раз Спаситель должен был явиться совершенно обыкновенным человеком, без какого-либо знания о своей истинной природе, каковая будет открыта лишь одному апостолу, бывшему пропащему грешнику. Роль этого апостола заключалась в том, чтобы оберегать Спасителя на пути Его ко второй мученической гибели. После этой гибели будут спасены все, включая мусульман и университетских преподавателей, а установление Тысячелетнего Царства произойдёт эволюционно, без прямого всевышнего вмешательства.

Изложив на тридцати страницах теоретическую часть, Фёдор далее отождествлял Савелия со Спасителем Устином, себя – с апостолом-грешником, а Марусю – с прародительницей Нового Рода Людского, более качественного, каковой род, главным образом, и будет населять Тысячелетнее Царство. После этого Фёдор излагал историю своего знакомства с семейством Спасителя. В его рассказе фигурировали разверзшиеся небеса, белые голУбки, неопалимые рябины и златое сияние вокруг головы Савелия.

Фёдор продолжал излагать и дальше, но Маруся была уже не в силах читать. Не выпуская тетрадь из рук, она вышла из избы и монументально встала на крыльце. Вечерело. Шёл лёгкий декабрьский снег. Инквизиторский запал распирал Марусю. Она окинула взглядом улицу и решила как минимум немедленно пойти на завод. Ей не терпелось ткнуть Фёдора носом в сатанинскую тетрадь и призвать ближайших добрых людей на расправу.

Как только Маруся сошла с крыльца, из-за угла соседнего дома показалась нестройная оживлённая процессия. В голове процессии двое мужиков рабочего вида тащили носилки для переноски глины. На носилках болтало головой и ногами кое-как уложенное тело, припорошенное снегом.

Через минуту процессия поравнялась с Марусей. Носилки опустили на снег. Кое-как уложенное тело всё ещё принадлежало Фёдору, но выглядело плачевно. От крови и мороза волосы на голове превратились в бесформенные чёрные сосульки. Правая сторона лица была ободрана. Пальцы правой руки выглядели сплошной тёмно-красной лепёшкой, а сама рука была ненормально вывернута. Всю одежду покрывала подмёрзшая глина.

— С печи навернувши, — пояснил один из носильщиков, бесстрастно разглядывая Фёдора. – Она, вишь, зараза, дымить стала, дак он полез наверх дыру искать. А там оно, понятно, дыму-то больше всего. Угорел, значит, да и сверзился вместе с лестницей. Сперва башку расшибил об стену, потом так вот по стенке в замес и сполз. Ну да чё там, всяко бывает. Дохтор сказал, помрёт быстро, мучаться не будет.

— Дурак твой дохтор! – рявкнула Маруся. – Волоките в избу.

Мужики послушно занесли Фёдора в избу, уложили его на кровать и стали мяться в дверях.

— Пока поправляться не начнёт, водки не дам, — сказала Маруся.

Мужики помялись ещё с минуту и ушли, возмущённо гудя. Маруся проводила их взглядом. Затем она перевела взгляд на тетрадь, которую всё ещё держала в руках. Поколебавшись, она вздохнула, подошла к печи, отодвинула заслонку, бросила тетрадь на красно-оранжевые угли и села кормить грудью прадеда Михаила.

К утру следующего дня Фёдор, с великой осторожностью раздетый и немного отмытый, пришёл в сознание.

— Прости мя, Господи, — зашептал он, как только сумел приоткрыть один глаз и разглядеть в полумраке дремавшего на скамье Савелия. – Худой я тебе хранитель… Гнать меня нужно было, яко пса шелудивого… Помру вот теперь, какой с меня прок…

— Не помрёшь, — отрезала Маруся и ласково приказала ему заткнуться.

Ещё через день она, после некоторых колебаний, вымыла и коротко остригла волосы Фёдора. Тот жалобно поскуливал, но остался вполне жив. По окончании этой процедуры Маруся послала Савелия за доктором.

Доктор попахивал сивухой и луком. В то же время он имел на носу пенсне и выглядел, как безбожно раздобревший портрет Чехова. Доктор подверг повторному обследованию стриженый череп Фёдора, сказал «ага» и заявил, что пациент наверняка будет жить, потому что все смертельные дыры в его голове, зафиксированные при первом обследовании, престраннейшим образом затянулись, а местами даже начали зарастать волосяным покровом. После этого заявления он наскоро вправил Фёдору вывихнутую руку и, удовлетворившись скромным полтинником, грузно вышел.