Чтение онлайн

Кёнигсбергские журналисты уже заняли все скамейки и газоны вокруг участка. Ноздри щекотал запах кофе из десятков бумажных стаканчиков.

— Организуй-ка мне тоже чашечку, – бросил г-н Рыбаков своему секретарю.

Пока секретарь бегал за кофе, г-н Рыбаков переговорил с начальником участка.

— Пятнадцать минут, Михал Филипыч, – сказал тот. – Если больше, нужно с министерством согласовывать.

— Мне больше не нужно, – отмахнулся г-н Рыбаков. – Вы лучше мне скажите: жучки там есть?

— Зачем там жучки? – удивился начальник участка. – В МОНю и так пойдёт прямая трансляция. Их же камеры везде под потолком, как же…

— Это понятно, – оборвал его г-н Рыбаков. – Понятно, что МОНя всё сольёт через неделю, как обычно. Я не про них. Мне главное, чтобы журных жучков не было.

Он нервно обвёл глазами кабинет начальника участка.

— С этими всё чисто, – заверил тот. – Антимилиция зимой подняла хай, что журы нам платят за прослушку и плодят коррупцию. Так мы сразу повыдирали всё, пока можно. Правда, – поспешил добавить он, увидев просветление на лице г-на Рыбакова, – я не могу гарантировать, что они со стёкол не будут снимать. – Он указал большим пальцем на окно. – По новому закону о СМИ им вроде как можно. «При подозрении намеренного сокрытия общественно важной…» Теперь они напокупали такой аппаратуры, что даже у вас в Шишке на последнем этаже возьмёт…

— Тьфуття… — г-н Рыбаков вздохнул. – Ну, найдите нам без окон чулан какой-нибудь. – Его лицо приняло умоляющее выражение. – Мне б только день простоять да ночь продержаться… Здесь наших сейчас очень много. Если до конца «Евровидения» всё вылезет, мне такое вставят… – Он махнул рукой в условном направлении Москвы. – Потом-то хоть трава не расти… А? Есть у вас без окон?

Начальник участка потёр указательным пальцем лоб.

— Ну, чулан так чулан. – Он выдвинул ящик стола и запустил в него руку. – А ваши-то, если не секрет, какую сказку будут запускать?

— Да кто их знает… – Г-н Рыбаков встал со стула. – Придумают что-нибудь. Традиционное. Спасибо вам большое.

— Только из уважения лично к вам, Михал Филипыч… Так и вижу, что про меня завтра в «Балтийке» будет написано…

Начальник участка отвёл г-на Рыбакова с подоспевшим секретарём в подсобное помещение. На двенадцати квадратных метрах громоздились старые стулья, швабры и вёдра. Под потолком горела тускловатая лампа без абажура.

Следом подошёл Первый канал.

— Михаааал Филипыч! – заныла мужская половина съёмочной группы. – Ну как мы тут будем снимать! Темно, тесно, хлама выше крыши…

— Да шёл бы ты, Витя… – Г-н Рыбаков сел на ближайший стул и закрыл глаза. – По мне, так хоть вообще ничего не снимайте…

— Михааал Филипыч!..

— Витька, кончай орать, – сказала женская половина. – Вытаскивай лучше всё в коридор. Давай-давай, живенько! Стены отличные. Снимешь правильно – сойдёт за карцер какой-нибудь.

Через две минуты в комнате остались стул с г-ном Рыбаковым и ободранная скамейка, видавшая советские виды. Съёмочная группа забилась в угол, ощетинившись камерой и лампой на 200 ватт.

Митю привели двое милиционеров.

— Спасибо, – сказал им г-н Рыбаков. – Прикройте дверь, пожалуйста. У нас пятнадцать минут.

Дверь закрылась.

Митя измученно ссутулился посреди комнаты. Его руки заметно дрожали.

Г-н Рыбаков с отвращением посмотрел на него. Затем отпил кофе из бумажного стакана и придал лицу участливое выражение.

— Садись.

Митя кое-как опустился на скамейку.

— Вот так очень хорошо, Михал Филипыч! – обрадовалась женская половина съёмочной группы. – Скажите только теперь что-нибудь, и мы всё.

— Варвара, – сказал г-н Рыбаков всё с тем же участием на лице.

— Меня Дмитрий зовут, – сказал Митя.

— Варвара, – повторил г-н Рыбаков. – Волчица ты, тебя я презираю. К Птибурдукову ты уходишь от меня. Всё?

— Всё, Михал Филипыч, спасибо! – Телелампа погасла, и в комнате стало в три раза темней. – Пойдём-пойдём, Витька.

Съёмочная группа торопливо свернула удочки и убралась из комнаты.

— Так. Теперь слушай меня внимательно. – Г-н Рыбаков убрал с лица участие и вернул отвращение. – Я Михаил Рыбаков, гендиректор «Янтарьгаза». Фактически, посол России в Кёнигсберге. Понимаешь?

— Понимаю, – прошептал Митя. Его понимание, если помните, тестировали уже второй раз за утро, и первый раз кончился плохо.

— Поколотили уже тебя?

— Да! Очень сильно! – оживился Митя. – Только не милиция, а там… В камере…

— Я знаю, что не милиция. Милиция здесь сама никого не бьёт… – Г-н Рыбаков отхлебнул ещё кофе. Отвращение на его лице приняло мечтательный оттенок. – Это хорошо, что поколотили. Если б не ты, я бы сейчас летел на Кубу. В самый что ни на есть данный момент. И моя жена летела бы со мной. А не жевала бы платки у телевизора – выживет Ребекка или не выживет.

— Извините… Так тупо вышло! Я же не…

— Ты слушай дальше. Сейчас тебе потащат на пресс-конференцию. Там будет много народу, много журналистов. Они будут задавать вопросы. Отвечать на них будет, скорее всего, министр внутренних дел. Волокитина её зовут. Она расскажет, что произошло, какое ты говно и так далее – всё как есть. Твоя задача при этом – сидеть с оскорблённой рожей. Ни на какие вопросы ты не отвечаешь. Заявляешь в начале, что на вопросы будешь отвечать только в присутствии своего адвоката. И всё. После этого молчишь.

Большой глоток кофе.

— А адвокат потом будет, да? – робко спросил Митя.

— Не нужен тебе никакой адвокат. Если сделаешь всё, как я говорю, через пару дней тебя депортируют в Россию. Там взвесят ещё пиздюлей, покажут по телевизору и отпустят. Если не сделаешь, как я говорю, останешься здесь и сядешь на пять лет. Это если Ребекка не умрёт. Если умрёт – на все десять. Только ты их не отсидишь. Тебя сначала выебут в задницу, а потом ты поскользнёшься в душе, насмерть. И никакой адвокат тебе не поможет. Понимаешь?

Митя испустил утвердительный стон.

— После пресс-конференции тебя отведут в кабинет. Там с тобой будут разговаривать двое или трое человек. Из МОНи. Это их Министерство охраны независимости, аналог нашего ФСБ, если ты не в курсе. На их вопросы ты должен отвечать. Прямо и честно. Всё, что помнишь. Жми на то, что ты кретин и распиздяй. Ты траву раньше курил?

— Да.

— Можешь соврать, что не курил. Что первый раз. Но больше не слова лжи, понимаешь меня? Спросят, сколько раз в неделю дрочишь – отвечаешь сколько. Да и про траву… – Задумчивый глоток кофе; взгляд на глазок камеры под потолком. – Про траву тоже лучше не врать. После допроса тебя посадят в одиночную камеру. Ради твоей сохранности. Я бы на их месте не цацкался с тобой. Но у них, на твоё мудацкое счастье, есть закон на этот счёт… – Глоток кофе. – В камере ты сидишь, молишься за выздоровление Ребекки. Ждёшь депортации. Всё запомнил?