Чтение онлайн

3 С сентября 1916 г. британскими силами в Месопотамии командовал Фредерик Мод (1864-1917). После взятия Багдада произведен в генерал-лейтенанты. Умер от холеры во время подготовки наступления на Мосул.

4 "Краса и гордость революции" - крылатое выражение 1917 г., обозначавшее революционных матросов.

5 Как и на других фронтах, в 1917 г., особенно после Октября, происходило быстрое разложение Кавказской армии, которая зимой 1917/18 г. бросила фронт. Части экспедиционного корпуса Баратова, состоявшие преимущественно из кубанских и терских казаков, стали уходить через Кавказ по домам. Проект создания 2-й Кавказской армии во главе с генералом Баратовым оказался неосуществимым.

6 В.В. Романов.

7 Иносказательное обозначение харакири.

8 Возможно, имеется в виду Лоренц Мейер (Эдуард Лоренц-Мейер, 1856-?), художник и график, работавший в Сингапуре; работы его в начале XX в. имелись в Гамбургском музее.

9 Вероятно, имеется в виду дхьяна (джняна) - глубокое созерцание, являющееся, согласно учению Будды, первой стадией все более и более глубокого сосредоточения, постепенно ведущего к конечной цели длинного и трудного пути - к прекращению страданий, к нирване.

No 33

2/15 января 1918 г.

Дорогая, милая, обожаемая моя Анна Васильевна,

Вчера вечером я окончил свое рекордное письмо Вам - в 40 страниц [См. письма No 31-32.], - которое передал лейтенанту Мезенцеву1, уезжающему в Россию. Он предполагал заехать в Петроград и передать В.В. Романову пакет на Ваше имя. Никогда в жизни, кажется, я не писал такого письма - правда, оно написано не в один день, но все-таки я немного боюсь, что Вы не то что рассердитесь (я верю в Вашу доброту и снисходительность к моим странностям), а просто будете немного недовольны таким нелепым посланием из буддийской метафизики. Но, может быть, чтение этой метафизики на несколько минут отвлечет Вас от невеселой действительности и Вы великодушно меня простите.

А сегодня вечером мне стало невероятно скучно. Все теперь готово к отъезду, и я жду прибытия парохода "Montengle" для отправления в Шанхай, где буду ждать другой пароход, "Dunera", идущий в Бомбей. Я один, и читать Махаяну мне решительно не хочется. Даже Сун мне надоел, и я посадил Вуича2 переводить рукопись. Я затопил камин, поставил Ваш портрет на стол и долго говорил с Вами, а потом решил Вам писать. Когда дойдет это письмо до Вас, да и дойдет ли? Где Вы, моя милая, моя дорогая Анна Васильевна, в Кисловодске ли Вы, или в Бочево, или, может быть, в Гельсингфорсе?3 Не задаю вопросов - Вы знаете, что все, что относится до Вас, мне так дорого, что Вы сами ответите мне.

Сегодня я прочел в газетах про двухдневные убийства офицеров в Севастополе - наконец-то Черноморскому флоту не стыдно перед Балтийским4. Фамилий погибших, конечно, не приводится, но думаю, что погибло много хороших офицеров. Из Севастополя, где была моя семья, я имею известия только от сентября. Никаких ответов на мои телеграммы, письма нет. Офицеры, которые туда отправились с моими письмами, ничего не сообщают, и я не знаю, доехали ли они до Севастополя. Что с моей семьей5, что с моими друзьями сталось в эти дни, я ничего не знаю. Нехорошо, очень нехорошо.

Как Вы страдаете, вероятно, моя милая Анна Васильевна. Как Вам себя чувствовать, Вам, с такой прелестной, так много понимающей душой, любящей нашу Родину, при такой обстановке, которой решительно не находишь имени.

За эти полгода, проведенных за границей, я дошел, по-видимому, до предела, когда слава, стыд, позор, негодование уже потеряли всякий смысл, и я более ими никогда не пользуюсь. В вере в войну и в думах о Вас я только и могу найти облегчение и иногда забвение и своего ужасного положения, и того, что делается в нашем флоте, на фронте и повсеместно на Родине.

Что я делал бы без Вас, милая моя Анна Васильевна. Война дает мне силу относиться ко всему "холодно и спокойно", я верю, что она выше всего происходящего, она выше личности и собственных интересов, в ней лежит долг и обязательство перед Родиной, в ней все надежды на будущее, наконец, в ней единственное моральное удовлетворение [Далее зачеркнуто: Она дает право с презрением смотреть на всех политиканствующих хулиганов и хулиганствующих политиков, которые так ненавидят войну и все, что с ней связано в виде чести, долга, совести, потому что прежде всего и в основании всего они трусы. Поверх двух последующих абзацев письма, наискосок, написано: Все равно я так далек, что какие-нибудь тысячи миль не имеют значения, но, несмотря на это, я всегда с Вами хотя бы в воображении.].

Можно, конечно, жить с этой верой, можно иметь право существовать [Далее зачеркнуто: обратившись в автоматическую военную машину.], отбросив все решительно остальное, но как. Но в Вас я нахожу и мое счастье и радость даже в это время, когда казалось бы, что даже слова утратили значение. Нет, эти слова имеют смысл благодаря Вам. Воспоминания о Вас, Ваши письма, просто думы о Вас - все это так хорошо, что иногда кажется каким-то прекрасным сном, который больше не повторится. Да если бы он и не повторился, так что ж - война ведь выше справедливости, выше личного счастья, выше самой жизни. Она дала мне это счастье, и она отнимает его; если захочет, то и с жизнью в придачу [Поверх двух последующих фраз написано: Мечты о Вас в каюте командующего и в походных рубках кораблей и миноносцев в долгие беспокойные ночи походов и операций.]. Стоит ли об этом думать, когда вспоминается сад Ревельского собрания, мой отъезд на юг, Ваши письма, моя поездка в Петроград в апреле, когда я почувствовал, что война отвернулась от меня, и я решил, что и Анна Васильевна последовала ее примеру. Теперь мне даже немного смешно вспоминать свое обратное путешествие в Севастополь в вагоне-салоне, свой приезд, прибытие на корабль, но тогда я был в состоянии, вероятно, отчаяния. А тут кругом шел последний развал и крушение всего, какие-то хулиганствующие политиканы, и просто хулиганы, и озверевающая, одичавшая от сознания полной безнаказанности и свободы любого преступления толпа. Еще раз, несмотря на дикое отчаяние в душе и безразличие, овладел этой толпой, подчинил ее себе, отправил Черноморскую делегацию с призывом к войне... Большой Генеральный штаб6 мне не простил этой выходки...

Опять Петроград и встреча с Вами; часы, проведенные около Вас, Господи, какое счастье, от которого все отрицательное как-то ставилoсь в сторону и забывалось все: и болтающий языком гимназист 5-го класса7, вылезший против Гинденбурга и Макензена8 с "братающейся" армией спасать "революцию"9, и "краса и гордость революции", и приближавшийся проигрыш войны, с верным, как смерть, "горем побежденным". Но вот Ваш отъезд, и снова наступил какой-то липкий прежний туман, беспросветный, с каждым часом все сгущающийся... Встреча с Гурко10, Гучковым, отъезд за границу, Лондон, полет на "Large America" в Северном море11, blue water [Голубая вода (англ.).], палуба "Gloucestershire" с милейшим сaptain'ом [Капитан 1-го или 2-го ранга (англ.).] Wilson, Halifax (уже разрушенный взрывом)12, Washington, Newport War College [Ньюпортский военный колледж. В автобиографии Колчак называет его Морской Академией в Ньюпорте (ГА РФ, ф. Р-341, оп. 1, д. 52, л. 12).], теплые ночи в водах Гольфстрима на палубе "Pennsylvania"13, решение ехать домой, Chicago, Grand Canyon и далее Yosemite14, Тихий океан, Сандвичевы острова15 и, наконец, Япония. И все это с постоянной думой о бесконечно прелестном, светлом, чарующем образе с розовыми ручками, писавшими мне письма, читая которые мне иногда казалось, что эти ручки так же близко от меня, как они были в июльские дни. Наконец, Sir Green и служба Его Величеству Королю, и вот я сижу в ожидании "Montengle" в комнате, где провел больше месяца, непрерывно думая о Вас. Я уже все уложил, даже письма Ваши, и только две маленькие фотографии в складном porte-cartes [Планшет, походная сумка для морских и военных карт (фр.).] стоят передо мною на столе и... Милая, дорогая Анна Васильевна, простите, что я так надоедаю Вам одним и тем же, не сердитесь на меня за слишком большое использование почтовой бумаги. Надо окончить письмо [Далее зачеркнуто: и передать его одному надежному лицу, которое и доставит его в Петроград.]. Позвольте мне еще раз поцеловать Ваши ручки, которые для меня являются [На этом текст обрывается.]

д. 1, лл. 83-86

_________

1 Мезенцев (Мезенцов), Анатолий Михайлович (1886-1931) - ст. лейтенант, минный офицер 1-го разряда. Окончил Морской кадетский корпус (1907) и курс в Минном классе. Плавал на Балтике в отряде минных заградителей, после воспаления легких перевелся на Черное море, где служил на заградителе "Дунай", крейсере "Память Меркурия" и на линейном корабле "Императрица Екатерина Великая". Вместе с Колчаком был в 1917 г. командирован в Америку, из Японии вернулся в Севастополь, покинул Крым в последней эвакуации (1920). В 1923 г. выехал в США, пять лет служил на заводе. Умер в Нью-Йорке, оставив вдову с четырьмя детьми.

2 Вуич, Иван Эммануилович (1884-1979) - лейтенант. С конца 1913 г. служил в Гвардейском экипаже. Специалист по минным заграждениям, входил в состав миссии Колчака в США, уехал вместе с ним в Японию и просил, как и Колчак, направить его в британскую армию. Умер в эмиграции во Франции.

3 В зачеркнутом варианте Колчак в этом перечислении называет вместо Гельсингфорса Петроград. О Бочеве см. примеч. 1 к письму No 2. За несколько дней до написания данного письма А.В. Тимирева вместе с мужем переехала из Гельсингфорса в Петроград. В Кисловодск съездила несколько позже (оставила у родных сына перед отъездом на Дальний Восток).