Mille regrets
Шрифт:
Едва смолкает пальба, как со всех сторон начинают звучать трубы, гобои, рожки, кларнеты, тамбурины, флейты, шарманки, гармошки, волынки и голоса певчих. Но громче всего звучат голоса и инструменты с палубы «Стойкости». Это завистник Крекийон заставляет своих запуганных мальчиков и надрывающихся музыкантов напрягаться изо всех сил, чтобы завладеть слухом императора.
Оное же Величество погружено в иные заботы. Оно требует, например, чтобы ему перечитывали вслух тексты депеш, которые затем разносятся на все четыре стороны империи почтовыми голубями, воронами, сиренами, дельфинами, попутными ветрами, мерланами и другими, более людскими, способами доставки, дабы оповестить своих добрых подданных о силе и могуществе его армии. А также, к полному удовольствию всех народов империи, сообщить им о том, как успешно употреблены их подати и десятины, столь жизнерадостно в этот день расходуемые.
Но едва армада, наделавшая столько шуму, покидает рейд и скрывается из глаз толпы, она немедленно превращается в то, чем и является на самом деле – во множество мелких пешек в руках могущественных верховных игроков.
Весь день дует норд-вест Михаила-архангела, до того благоприятный, что лучшего и пожелать невозможно. Он помогает кораблям легко и быстро перемещаться по морским просторам, которые расстилает перед ними послушный Нептун.
На следующий день Аллах распоряжается иначе. Он устанавливает на море полный штиль. Тяжелые парусники замирают в неподвижности, в то время как плечи гребцов на галерах получают необходимую порцию ударов кнутом, чтобы сильнее и чаще налегали на весла.
Маневр Всемилостивейшего достигает своей цели: императорский флот разделяется надвое. На одних судах надрываются галерники, увеличивая скорость в направлении Алжира. Другие, оставшиеся со спущенными парусами, напоминающими огромный лесной массив из обезлиственных, как зимой, деревьев, приговорены этим мертвым штилем к проеданию своих запасов провизии.
Так проходят десять бесполезных дней – в кутежах и застольях.
– Впрочем, давно известно, что все осенние морские экспедиции, – не что иное, как выброшенные деньги, понапрасну… – витийствует Дориа, уставившись на заячье рагу.
Кесарь, который всего неделю назад заполучил этого немногословного адмирала с его милейшими девизами, уже проклинает его сентенции, исполненные мрачной меланхолии. Чтобы не терзать себя разочарованием, он заедает его, отправляя в рот одно за другим двадцать четыре перепелиных яйца и запивая их пинтой пива.
Михаил-архангел снова встряхивает и бросает кости: на этот раз на море поднимаются волны и ветер крепчает. Лос Кобос мучается морской болезнью, а Крекийон, после обильной выпивки в компании одного из оруженосцев, валяется без чувств под мешком с орехами. Это святая Цецилия, покровительница музыкантов, тайно влюбленная в Гомбера, подкупила Михаила-архангела, любителя игры в кости, чтобы он помог ей уладить это дельце.
– Не кажется ли вам, Ваше Величество, что море вскипает? Это наступает месяц cassem. Погнавшись за четырьмя зайцами, ни одного не поймаешь!
– Ну, знаете ли, адмирал, вы уже начинаете заговариваться, совсем как Папа римский! Или, может быть, вы желаете походить на Турка, по примеру короля Франциска?
Глава 6
Первые галеры, вошедшие в Алжирскую бухту, оказались перед лицом города, запертого на все замки крепче, чем жена крестоносца поясом верности. Некие таинственные голуби принесли Хасану Аге сведения о выступлении императорского флота, а также и о том, что он был рассеян по морю игрой капризных ветров.
Король Алжира тотчас же распорядился бросить клич и собрать, сколько найдется в радиусе пятидесяти лье вокруг города, верблюдов, коз, баранов, бахчевых, пасленовых, изюма, томатной пасты, фиников, мешков муки и зрелого сыра, чтобы выдержать, как минимум, годовую осаду. Поместив все эти запасы в надежное укрытие, жители заперли все ворота на цепные замки и засовы из толстых балок, наполнили водой большие баки на случай пожаров, и закрыли доступ в порт, растянув перед ним гигантскую цепь. При появлении первых вражеских парусов на вершинах скал и сторожевых башнях зажигаются костры, чтобы предупредить последних, еще оставшихся снаружи, беспечных кочевников, что им пора укрыться в стенах города. И по мере того, как перед Алжиром постепенно собираются императорские суда, король приказывает бить в барабаны, систры и цимбалы.
Впрочем, все эти демонстративные приготовления обеих сторон к военным действиям обычно не препятствуют некоторым, вполне человеческим, попыткам договориться, предпринимаемым, как правило, втайне. Некий придворный Карла Квинта, прибывший на одной из галер, обвязывает себе рукав белым платком и под покровом ночи отправляется потолковать с Хасаном Агой. Он услаждает его слух красивым вступлением:
– О, великий король, нашему императору известно, что вы, как и ваш отец Барбаросса, родились в христианской семье, и он умоляет вас вернуться в истинную веру и покинуть лагерь нечестивых. По праву рождения вы являетесь вассалом одного лишь Кесаря, но никак не Турка. В благодарность его величество в своей бесконечной снисходительности, отпустит с миром турецкий гарнизон, а также сохранит свободу жителям Алжира. Кесарь умеет очень щедро воздавать за оказанные ему услуги…
Тут испанец приоткрывает суму, битком набитую золотыми монетами. Хасан погружает в них руку. Золото Америки – точно такое, каким Кортес так щедро оплачивает «снег» с Атласа! Качество и количество монет волнуют душу корсара. Пару часов он пребывает в нерешительности.
Об этом свидании узнает от своего шпиона предводитель янычар Сулеймана, Эль-Хаджи. Тысяча его людей, размещенных в алжирских казармах, – все как один сторожевые псы Блистательной Порты.
– Предательство!
Эль-Хаджи стремительно врывается в диван[52] Хасана и грозно провозглашает, что ему хорошо известно о намерении императора действовать исподтишка. Он требует немедленно отказаться от мысли поставить Алжир в положение, невыгодное для султана, дабы не принести ему вечного бесчестья. Хасан высокомерно отвергает подобные обвинения, брошенные ему в собрании высокопоставленных лиц и предводителей корсаров. Досадливо сглотнув, он тотчас призывает испанца и заявляет ему, что надо быть глупцом, чтобы вмешиваться в дела противника и давать ему советы, но еще глупее принимать на веру советы, которые дает противник. Вслед за тем он снимает свою туфлю и вызывающе тычет ею в лицо испанца, которого тотчас изгоняют из Алжира.
С этой минуты женщины, собравшиеся на высоком крепостном валу, окружающем город, начинают испускать диковинные вопли, переходящие в улюлюканье. Мужчины присоединяются к ним, призывая Аллаха гипнотическим песнопением, которое стелется по морю подобно мощному шквалу все более и более холодного ветра.
Этот ветер и в самом деле слишком прохладен для чувствительных костей адмирала Дориа, ибо беспощадный Аллах уже готовит христианам свой самый недобрый прием. Собравшиеся, наконец, перед городом все пять сотен кораблей освещает молочно-бледное солнце, стремительно поглощаемое грядой облаков. Октябрьское небо постепенно чернеет. От насыщенного солью упорного ветра твердеют хоругви, штандарты и флаги. Рвется крест рыцарей Мальтийского ордена. Пропитываются влагой огромные, красные с золотом, королевские знамена Испании. Их полощущийся на ветру отяжелевший бархат уже сбил в воду двух человек на «Стойкости». У вышитых на знаменах львов Кастилии и Арагона намокла шерсть и обвисли хвосты.
Беспорядочно зашлепала веслами команда каторжников на капитанской галере. Непрерывно меняющие направление потоки, что закрутились на рейде, грозят поломать весла как спички. Достаточно одного порыва шквального ветра – и этими веслами снесет головы гребцам с ближайшей к воде скамьи.
В бухту врывается ураган. Капитаны в ужасе. Дориа распаляется гневом:
– Император – невежда! Он ничего не пожелал узнать о характере моря. А теперь вот начинается буря. Нужно уходить отсюда!
– Аллах акбар! Аллах акбар! – звучит ему в ответ крик янычаров султана, охраняющих подступы к городу.
Эхо этого вопля, еще усиленное гонгами и медными трубами, звучащими из каждой башни городского вала, исторгает стон у десятков тысяч христиан.
И затем следует первый удар. Несущаяся со скоростью скачущего коня, плотная и серая, как свинец, завеса дождя накрывает бухту. Она погружает всё во тьму – от подводных скал Пеньона до зубчатых верхушек башен ворот Баб-Азуна. Корабли трещат, зубы стучат – одна и та же лихорадочная дрожь овладевает людьми и судами. На пятьсот кораблей и тридцать тысяч солдат империи опрокидывается холодная влажная ночь.