Mille regrets
Шрифт:
– Но при таком тесном контакте у клириков с детьми частенько случаются скверные истории! – ехидно замечает Фигероа.
Гомбер взрывается.
– Нет, ни к одному из них я никогда не прикасался! Ни действием, ни помыслом! А вот Крекийон, о, еще как! За тот год, что я отсутствовал, он успел войти в доверие к императору. Когда я вернулся, он уже был главным певчим, присвоив себе Regina Coeli[43] – мое детище, плод моих трудов.
– Ясно, ясно, у тебя был соперник. Это вполне по-людски, как у всех. Но все-таки, эта история с простынями…
– Да, признаюсь, меня привлекал запах, исходивший по утрам от постельного белья тех мальчиков, которые уже достигли половой зрелости. Их семя пахло совсем как колени Беатрисы, обсыпанные мукой и дрожжами. Это единственный запах женщины, сеньор, который я когда-либо знал! В первый раз, когда я проверял их постели – это входило в мои обязанности воспитателя – запах с такой силой ударил мне в нос, что я едва не описался. Эти простыни доставляли мне пылкое удовольствие и давали полное удовлетворение. Неужто вам не кажется, сеньор, что грех этот не так уж и велик?
– Пожалуй…Тем более, если это пристрастие напоминает тебе о женщине! Я знавал куда более странные пороки, чем твой, поверь мне! Ну, так и что этот Крекийон?
– Вот он – истинный содомит! Предающийся общему для многих клириков греху! Крекийон – само лицемерие. Певчий, но не оскопленный, он ловок, привлекателен и относится к той категории людей, которые разговаривают с большим апломбом и громче других. Неплохой сочинитель игривых шансонеток, в которых я отнюдь не силен, но даже в его фривольности присутствует фальшь. Он наделен всем, что нравится окружающим, в отличие от меня с этим моим жиром и прозвищем «святой каплун». Непрерывные путешествия императора всегда благоприятствуют скученности в походных палатках, где взрослые певчие и дети вынуждены спать вместе. Ведь мы сопровождаем его величество повсюду – на суше и на море, на поле брани и в торжественных церемониях. В любой момент он может послать за нами ради мессы или дивертисмента. Много раз мне случалось видеть, как Крекийон ласкает кого-нибудь из мальчиков, под тем предлогом, что ему надо успокоить ребенка, испугавшегося приближающейся канонады. Сколько бы дети ни проводили времени в пути, привычка к дорожной жизни ничего не меняет – они всегда остаются детьми. Один боится грозы, другой – ландскнехтов. Крекийон этим злоупотреблял. Но я закрывал на это глаза. Между тем, я не должен был этого делать! Однажды вечером он преступил все границы. Ко мне пришел мальчик и пожаловался, что он его изнасиловал. У бедняжки и в самом деле зад был в крови. Меня охватил гнев, и я забыл об осторожности: я пригрозил Крекийону разоблачением. Но он был не из пугливых и отнесся к этому с презрением. «Мне тоже известны твои пороки, Николь. Я видел, как ты лижешь некоторые простыни». Теперь он угрожал мне, преувеличивая мой порок. Возможно потому, что шантаж был обоюдным, наша схватка из-за детей ничем не кончилась. Но я не учел, что он завистлив. Для души императора, жаждавшей церковной музыки, я был лучшим поставщиком. Крекийон же – краснобай, душа банкетов – был в этом менее искусен. Когда папа Павел III, Франциск I и император встретились в Эг-Морте, чтобы подписать очередной липовый договор о примирении, было устроено состязание между капеллами этих государей – артистический и, на этот раз, мирный способ бросить друг другу вызов иначе, чем перемалывая в мясорубке целые народы. Одна за другой были исполнены три мессы, как это принято на турнирах. И я выиграл победу для императора. Крекийон безуспешно пытался навязать Карлу свою мессу – пародию в его манере. Отвергнутый, он затаил жестокую досаду. Обычно веселый и общительный, несколько месяцев он молчал и хмурился. Его непривычное настроение должно было бы насторожить меня. В Толедо он воспользовался болезненным течением беременности императрицы и принялся всем внушать, что гнев Бога на ее чрево навлекли тяжкие грехи некоторых приближенных ко двору. Всегда находится кто-нибудь, жаждущий извлечь для себя выгоду из бедствий сильных мира сего. Продолжением этой истории стала темная щель для доносчиков и то, что она приняла…
– Но император, он так и не вступился за тебя? Странно…
– Вовсе нет! Крекийон слишком точно вычислил момент. Для испанских инквизиторов заполучить в руки одного из flamencos – большая удача, очень ценное приобретение. Я напрасно надеялся на императора. Он так замуровал себя в своем горе, что даже не обратил внимания на мое отсутствие в капелле. Не сомневаюсь, что Крекийон наплел что-нибудь о моей болезни… Мне удалось послать сообщение, но, похоже, оно так и не попало по назначению. Опять Крекийон, это очевидно. Даже события в моей стране как будто сговорились против меня. Узнав об императорском трауре, жители Гента воспользовались им, чтобы поднять восстание. Карл спешно покинул Толедо, однако в сопровождении капеллы и с торжествующим Крекийоном во главе!
Ярость сверкает в глазах Николь. От внимания Фигероа не ускользает ее неистовство.
«Этот пока не все растерял, – думает он. – Несмотря на испытания, у него сохранилась воля. Есть в нем и мятежный дух, и гордость, и непреклонность. Вот фламандец, который не похож на придворное ничтожество. Ничего общего с тем жирным рохлей, каким я увидел его два года назад, когда он поднимался на борт. Иначе, как бы он выжил на цепи?»
Между этими двумя, по-своему ущербными, людьми начинает устанавливаться нечто, похожее на взаимопонимание.
– Знаешь, певчий, я вовсе не для того тебя сюда вызвал, чтобы ты мне рассказывал о своих бедах, хоть они меня и тронули. Не в моей власти опротестовать решение суда инквизиции, окончательное по определению, и еще менее я властен освободить тебя – это право дано только императору. Но твои объяснения кажутся мне правдоподобными. С твоими детородными органами очевидно, что ты не способен изнасиловать ребенка…
– Троих! Меня обвиняют в трех изнасилованиях!
– Тут уж ничего не поделаешь. Подумаем лучше о настоящем. Слушай, ведь ты заметил, как бушевало море минувшей ночью…
– Один из госпитальеров поранил глаз, а у Алькандра сломана рука. Он вопит как сопрано.
– Вот видишь? А ведь это воля небес. Души на этой галере черные и неправедные. Я и сам, да охранит меня Пресвятая Дева… Превратности войн или морской службы каждую минуту готовы отнять у нас жизнь. Прошлая ночь – это напоминание о бренности нашей жизни и о тяжких наших грехах. Я намерен вымолить для нас пропуск, если не в рай, так хотя бы в чистилище. По крайней мере, чтобы наши ежедневные молитвы и щедрые приношения Господу избавили нас от геенны огненной. Я хочу заложить основу спасения для наших душ. Ты – певчий, стало быть, принадлежишь церкви и служишь ей голосом и чином. Так вот: я хочу, чтобы ты пел для этой галеры. Более того, я поручаю тебе основать капеллу наподобие той, что у нашего императора. Это будет плавучая капелла…
Гомбера берет оторопь. Ведь он уже был готов к новому наказанию! Поистине, его голос кастрата остается и проклятием, и благословением его жизни.
– Однако, монсеньор, церковное пение – это сложное искусство, требующее времени…
– Делай, что сможешь! Когда вы давеча плескались в воде, я слышал вас. Мне кажется, в этой каторжной команде есть интересные голоса. Я предлагаю тебе устроить прослушивание всего экипажа. Сколько их нужно, чтобы звучало прекрасное пение, наподобие того, что так любит наш кесарь?
– Необходимы четверо – сопрано, альт, тенор и бас. Но лучше было бы вдвое больше.
– Стало быть, восемь. Если на борту не найдется восьми прекрасных голосов, черт меня… Ой-ой!
И Фигероа осеняет себя крестом. Гомбер улыбается.
– Лучше попросим святую Цецилию[44] помочь нам отыскать хорошие глотки, мой капитан!
– Отлично, ступай и действуй! Я желаю услышать это как можно скорее.
Глава 5
Императорская галера постепенно превращается в самый странный корабль на всем Средиземном море. Южный ветер mijor, туго напрягая крестоносный парус, легко несет ее по волнам в направлении Балеарских островов, и только чайки становятся свидетелями происходящего на палубе поразительного действа.
Дон Альваро де Фигероа-и-Санс-и-Навалькарнеро-и-Балагер восседает под шлюпочным тентом из белой парусины. По правую руку от него располагается Гомбер, а перед ним, как на параде, выстроился экипаж в полном составе. Капитан забавляется сам и намерен предложить развлечение некоторым из своих людей, слишком осведомленным об известной сделке.
Он председательствует на этом прослушивании с понимающим видом и, без сомнения, воображает себя самим кесарем, слух которого услаждают голоса его певчих. Не будучи способен отличить кларнет от корнета, он одобрительно кивает головой, как бы соглашаясь с мнением совершенно преобразившегося Гомбера. Этот последний распрощался с грязными штанами и неудобной рубахой, свисающей до колен, что при его телосложении скорее препятствует, чем помогает движениям, которых требует гребля. Теперь он задрапирован в большое полотнище светлой ткани, которое он перекинул через плечо и уложил складками. Ему хотелось, чтобы это выглядело на нем как стихарь на клирике, но вышло иначе – прежний «каплун» скорее похож на римлянина в тоге. Ильдефонсо, взявшийся придать церковный вид этому неожиданно возникшему мальчику из хора, освежил его тонзуру и светлые кудри, окрепшие от морской воды. Для окончательного сходства с древнеримским сенатором нехватает только пурпурной каймы по нижнему краю его одеяния.
Служители Святой Германдады повыдирали бы волосы из своих козлиных бород, если бы увидели его языческий наряд, а уж тем более – тот порядок, в каком испытуемые представали перед Гомбером. Дело в том, что гнев Нептуна стал причиной поломки десяти весел на «Виоле», тем самым оставив без работы двадцать пар рук, из коих одна пара принадлежала Гаратафасу. Именно с него и решил начать свой отбор галерный певчий. Новые распоряжения Фигероа, после его обета воздержания от вина, многих ошарашивают. В экипаже наблюдается брожение умов, которое часто оборачивается спорами и ссорами. Служащие на корабле не по приговору, а по собственной воле и под началом капитана – единственного хозяина на борту после Господа Бога, – давно привыкли считать себя белой костью. Фигероа и Ильдефонсо приложили немало усилий, чтобы сбить спесь с этих людей и убедить их, что пение молитв во имя очищения их грешных душ в сочетании с любовью к ближнему угодно воле Господа, Единого и Сущего. Перед таким аргументом гордость испанцев смирилась к великой радости команды гребцов-каторжников, которых в настоящий момент представляет турок, первым вышедший на невиданное доселе испытание.