Милосердная дорога
Шрифт:
Наиболее интересно третье стихотворение цикла, интонационно близкое к Тютчеву (ср. «Родной ландшафт…»):
Я слышу: путник бродит меж холмами, Минувшего отыскивая весть, И надпись, полустёртую годами, Припав к земле, пытается прочесть. И не найдя ответного призыва, В могильных снах прозрев свою судьбу, Встаёт с земли и думает тоскливо Об имени уснувшего в гробу.42
Это и цитируемые ниже стихотворения (до «Умер и иду сейчас…») напечатаны в сборнике «Страстная Суббота».
Из общей минорной настроенности лирики тех лет выделяется стихотворение «Сентябрь», светлое, оптимистическое –
Сумрак сердца не встревожит, Вьюга снов не замутит.Отдельные стихотворения производят впечатление фрагментов, лирических отрывков («И понеслися они…», «Из мрамора, звенящего победно…»). Непосредственно связаны с революцией 1905 г. стихотворения «Кровь», «Мёртвым», «День сгорел…» — картинка из быта древней Руси с царём, идущим к вечерне, и шутом, мигающим «в сторону толпы» (1906), и опять — мотив умирания в одном из лучших стихотворений раздела «Близко то, что давно загадано…» –
В этот миг наяву свершается, Что беззвучно таили дни, Кто-то светлый ко мне склоняется И, целуя, гасит огни.Влияние Блока сказывается в том, что некоторая скованность интонаций сменяется вещами, написанными как бы одним дыханием: «Сердце ещё не разбилось…», «Близко то, что давно загадано…», «Я стучался в сердца людские…», «Страшно. Ушли, позабыли…», «Выйди в полночь. Площадь белая…».
Второй раздел — «Милосердная дорога», — как бы намечает выход из безысходности «Кладбища». Он начинается со стихотворения «А. Блоку», посланного ему Зоргенфреем из Крюкова, но написанного судя по дате, раньше. Стих Зоргенфрея делается более зрелым отточенным:
Молчание я не нарушу, Тебе отдаю я во власть Мою воспалённую лущу, Мою неизбитую страсть.Вершина лирики Зоргенфрея — «Горестней сердца прибой…». Лаконизм, предельная выверенность слов, леденящая обстоятельность рассказа как бы подчёркивают надрыв, глубокую душевную боль, отразившиеся в этом стихотворении. Попробуем показать на нём, с помощью каких художественных средств это достигается.
Горестнейсердца прибойи бессильные мысли короче, Ярчевзвивается плащи тревожнее дробькастаньет. Холодом веетот стен, и сквозь плотные пологи ночи Мернойи тяжкойструей проникаетщемящий рассвет. Скоро зажгутна столах запоздалые низкие свечи, Взвизгнет румынский смычок, оборвётся ночная игра. Плотный блондин в сюртуке, обольщающий мягкостью речи, Вынетчасы, подойдёти покажетна стрелки: Пора! Ветер ворвалсяи треплетатлас твоего покрывала. В мутном проходе у стен отразяти замкнутзеркала Тяжесть усталых колонни тоску опустевшего зала, Боль затуманенных глази покорную бледность чела. Гулко стучиту подъезда, трепещети рвётся машина, Мутные пятна огней на предутреннем чистомснегу, К запаху шелкаи роз примешается гарьот бензина, Яростно взвоет рожоки восход заалеетв мозгу. Будут кружитьсянавстречу мосты, и пруды, и аллеи, Ветер засвището том, что приснилось, забылось, прошло. В утреннем свете — спокойнее, чище, бледнее — Будем смотретьв занесённое снегом стекло. Что же, не жаль, если за ночь поблекло лицо молодое, Глубже запали глазаи сомкнулся усмешкою рот — Так загадала судьба, чтобы нам в это утро слепое Мчаться по краю застывших, извилистыхвод. Скоро расступятся ели и станет кругом молчаливо, Вяло блеснут камышии придвинется низкая даль, Берег сорвется вперёд, в снеговые поляны залива… Так загадала судьба. И не страшно. Не нужно. Не жаль.(Жирным шрифтом выделены парные согласования, курсивом отмечены более сложные).
Художественный эффект предельно усилен за счёт увеличения и нарастания динамики к концу стихотворения. Сначала идут два парных согласованных звукосочетания. Во второй строфе уже идут тройные; на первой половине третьей строфы — возвращение к парным уравновешивается четвёркой словосочетания во второй половине. Четвёртая, пятая и начало шестой строфы проходят в тройных словосочетаниях. И перебив в начале шестой сменяется сложным, поистине симфоническим пятерным crescendo в последней строфе, законченной тройной фигурой — сквозь зубы. Это же стихотворение интересно близостью отдельных образов к «Шагам Командора» («Горестней сердца…» написано 28 апреля 1916 г., а 17 октября, как указывалось выше, Зоргенфрей просит Блока посвятит ему «Шаги Командора»). Ср.: «Тяжкий плотный занавес у входа» — «сквозь плотные пологи ночи мерной и тяжкой струёй», «в снежной мгле поёт рожок» — «яростно взвоет рожок», «ночь мутна» — «мутные пятна огней», «утреннем тумане» — «утреннем свете», а также темы пустоты, холода, зеркал, огней мотора, боя часов, тяжести, рассвета, бледности, смерти за сценой и т. д.
Строки, не несущие в себе перекликающихся словосочетаний, играют роль как бы нервной и дыхательной разрядки. К концу стиха нефункционирующих строк уже почти не остаётся; прихотливый узор звукописи пронизывает всё стихотворение сверху донизу.
Сатирическое стихотворение «Был как все другие…» (1913) — гротескный портрет либерального интеллигента, он «ждёт реформ», «как и все другие либералы, просто так с подругою живёт». О нём после его смерти «заметку тиснет “Речь”» и будет «лития особая, другая и особый либеральный поп». Здесь же болезненная «Чёрная магия», античная реминисценция «Терсит» и напоминающее «Стихи о России» Блока «Пытал на глухом бездорожье…»
Грызёт и скребётся у щели, И точит кору, не спеша, И в скользком, отверженном теле Ликует живая душа.Из стихов послереволюционного цикла особо выделяются три стихотворения, наиболее сильные и оригинальные и отразившие в то же время то, что сам Зоргенфрей назвал в «Воспоминаниях о Блоке» «сетованиями обывательского свойства». Таково стихотворение «Над Невой», написанное в бойком раёшном и отчасти даже маршевом ритме, близком «Двенадцати» и иронически контрастирующем с мрачной картиной опустевшего, разрушенного Гражданской войной зимнего Петрограда:
Крест вздымая над колонной, Смотрит ангел окрылённый На забытые дворцы, На разбитые торцы.Затем возникает образ Петра — одновременно библейского и исторического, как символ отречения от прошлого, разрыва с ним. Ритмический перебив окончательно переводит повествование в план фантастического гротеска:
— Что сегодня, гражданин, На обед? Прикреплялись, гражданин. Или нет? — Я сегодня, гражданин. Плохо спал. Душу я на керосин Обменял.В этих стихах происходит синтез трёх стихий, ранее присутствовавших в творчестве Зоргенфрея раздельно: лирической, сатирической и фантастической («Санкт-Петербург»). Появляются и какие-то новые стилистические моменты. Более спокойные эпические тона — в следующем стихотворении, отразившем начало НЭП’а:
Ещё скрежещет старый мир, И мать еще о сыне плачет, И обносившийся жуир Ещё последний смокинг прячет, А уж над сетью невских вод, Где тишь — ни шелеста, ни стука — Всесветным заревом встаёт Всепомрачающая скука. Кривит зевотою уста Трибуна, мечущего громы, В извивах зыбкого хвоста Струится сплетнею знакомой, Пестрит мазками за окном, Где мир, и Врангель, и Антанта, И стынет масляным пятном На бледном лике спекулянта…Последнее стихотворение сборника — «Вот и всё…» — один из вариантов эпитафии самому себе. Другой, неопубликованный — «Умер и иду сейчас за гробом…» — хранится в архиве М. Шкапской. Приведём его здесь:
Умер и иду сейчас за гробом — Сам за гробом собственным иду — То ныряя, лёжа по сугробам, То соображая на ходу — Как теперь свести концы с концами? Тяжела ты, смертная стезя, — Сто мильонов надо бы с чаями, — Даже больше — а не дать нельзя. Трудно умирать нам, бедным людям, Что имел — то обменял давно. Взять аванс под книгу «Все там будем?» Кто же даст покойнику? — Смешно! Дождь-то как по крыше колошматит. Мародеры! Семь мильонов крест! Напишу-ка в «Правду» — пусть прохватят Всероссийский похоронный трест. Холодно. Пронизаны ознобом, Понемногу разбрелись друзья, Вот теперь нас двое — я за гробом, И в гробу покойник — тоже я. Всё ещё не видно Митрофанья. Вот Сенная. Вот Юсупов сад Надо торопиться. Отпеванье Ровно в шесть. А вечером — доклад.Из периода после «Страстной Субботы» нам известно лишь несколько произведений Зоргенфрея. Это — «Воспоминание» — большое по объёму, посвященное безрадостным воспоминаниям детства [43] , шуточное стихотворение «Сид», адресованное собаке, и, наконец, незаконченное стихотворение 1925 года, где, видимо, действует трансформированный пушкинский Герман (оба последних произведения хранятся у вдовы поэта). Приводим его:
Герман
<43
РО ИРЛИ, р. 1, оп. 10, ед. хр. 43.