Чтение онлайн

Звон цепи утих и фон Эбинг, подняв голову от записной книги, взглянул в сторону входа в комнату.

– Пошел! – рявкнул жандарм и легко подтолкнул заключенного вперед.

Перед профессором предстал высокого роста, около двух метров, худой, несуразного телосложения мужчина, напоминавший скорее примата, нежели человека. Его руки были длиннее обычного и болтались перед ним словно плети. Правое плечо ниже левого, толстая шея и огромная голова на ней, укрытая спутанными, густыми, черными волосами, местами сбитыми в комки. Эти волосы частично нависали над его грубым и таким же заросшим лицом с несуразно маленькими и широко расставленными карими глазками. Оно, лицо, вопреки всей фигуре отражало что-то наподобие опасения с некой посредственной наивностью. От арестанта разило вонью немытого тела и грязной одежды. Он был мрачен. Фон Эбинг внимательно осматривал Келлера, не понимая, что же его так беспокоило в выражении лица преступника?

Лукас ловко пристегнул цепь кандалов к кольцу в стене, проверил, надежно ли, и вышел.

– Мы будем рядом, – выходя следом за жандармом, произнес герр Рауш.

Когда дверь с лязгом закрылась, доктор Эбинг сделал шаг в сторону заключенного.

– Здравствуйте Адек, – мягко сказал он. – Меня зовут Рихард фон Крафт-Эбинг. Я доктор и вам не стоит меня опасаться. Я здесь, чтобы поговорить с вами.

Келлер чуть приподнял голову и с интересом посмотрел на профессора.

– Возможно, даже помочь, – добавил фон Эбинг.

– Помочь? – вдруг с неверием спросил преступник. Его голос звучал обычно, даже наивно, и совершенно не увязывался с отпугивающим внешним видом. – Мне?

– Да. Я оказываю помощь таким особенным людям, как вы.

– Разве я особенный? – Келлер искренне удивился.

– Это я и хочу узнать.

Доктор психиатрии продолжал внимательно изучать лицо Келлера и вдруг понял, что его так заинтересовало: отпечаток детской непосредственности – так смотрят подростки, когда ожидают порицания или наказания. Застывшее умственное развитие? Этот факт показался ему весьма интересным. Как и то, что строение симметричного черепа Адека Келлера заслуживало внимания. Нижняя и верхняя челюсти сильно выступали вперед, отчего фон Эбинг сделал вывод о том, что их обладатель относится к типу прогнатов. Запомнив эти два вывода, профессор не стал их тут же записывать в свою книгу, дабы не нарушать устанавливающуюся связь между ними. Куда важнее было разговорить Келлера и получить от него информацию, которую можно использовать в научных целях (работы фон Эбинга были посвящены изучению психопатий).

– Для начала я хочу поговорить с вами, – продолжал доктор. – Хочу понять вас. Вы не против?

Адек не ответил. Молчал и Рихард, терпеливо ожидая реакции.

– Я не против, – наконец произнес тот.

– Садитесь, – профессор осторожно пододвинул один стул к заключенному, на другой присел сам чуть поодаль от него, но так, чтобы не оказаться напротив собеседника, а сбоку. Таким образом, он подсознательно избегал возможной конфронтации в беседе. Келлер послушно притянул стул к себе и присел на него. Звякнули цепи, эхом отражаясь от каменных стен.

– Как вы себя чувствуете, Адек?

– Нормально, – пожал тот плечами.

– С вами хорошо обращаются? – в голосе фон Эбинга слышалась искренняя забота. Это не ускользнуло от слуха арестанта – в его глазах отразилось удивление. Значит, он проявляет адекватность и понимает суть происходящего. Для помешанного, коим слыл Келлер, такая особенность была бы малореальной.

– Не знаю. А как это?

Рихард едва заметно покивал головой.

– Подразумеваете вашего приемного отца? Он с вами жестоко обращался?

– Обычно, – Келлер пожал плечами. Его гориллоподобное лицо, обросшее волосами, не выражало никаких эмоций.

– Скажите, Адек, – сменил направление разговора доктор Эбинг, почувствовав, что эта тема способна заставить собеседника замкнуться в себе, – когда вы находитесь в камере, о чем думаете? Какие мысли приходят вам в голову?

Заключенный задумался. Потом ответил:

– Разные. Всех не припомнить.

– Вы фантазируете?

– Может быть, – при этих словах губы Келлера расплылись в плотоядном оскале.

– Вы прокручиваете в памяти то, что совершали?

– Да. Я вспоминаю. Это все, что у меня осталось.

– Расскажите мне, – попросил фон Эбинг, – о ваших воспоминаниях.

– Вам это интересно? – удивился арестант.

– Иначе не спрашивал бы.

– А вот остальным не интересно, – Келлер вдруг неожиданно захохотал, чуть запрокидывая голову назад. – Они говорят – это отвратительно! Это ужасно!

– Может, им просто не понять вас?

– Вы так думаете? – вопрос прозвучал доверительно и наивно. – Да! Точно! Они же ни черта не понимают!

Фон Крафт-Эбинг отметил про себя, что заключенный наконец-то полностью расслабился, почувствовал себя вполне уютно и комфортно. Возможно, он действительно усмотрел в профессоре человека, способного услышать и понять смысл его извращенных деяний, ежели он в них был. Некая невидимая нить доверия возникла между ними, что, собственно, и было нужно доктору психиатрии.

– Вы вспоминаете Джану Дильс? – спокойно продолжил Рихард, словно речь шла не о жестоко убитой и изнасилованной женщине, а о чем-то обыденном.

На лице Келлера появилась невозмутимая улыбка:

– Очень часто.

– Потому что она была последней? И эти образы более красочны и свежи, нежели предыдущие?

– Не думал об этом.

– Расскажите, почему вы это сделали?

– Просто хотел, – недоуменно ответил Адек Келлер, будто доктор спросил нечто глупое.

– Хотели убить или совокупиться с ней?

– Сначала убить. Потом удовлетвориться.

– Почему в таком порядке, а не в обратном?

На мгновение арестант смутился, будто прозвучавший вопрос ввел его в ступор. Фон Эбинг понял, что насильник теряется с ответом, потому добавил:

– Вам нравятся мертвые больше, чем живые?

– Я не люблю живых! – тут же фыркнул Келлер.

– Почему? Они вас не возбуждают?

– Мертвые покорны.

«Он не терпит сопротивления» – отметил про себя профессор. – «Возможно, видеть объект вожделения безгранично себе подчиненным, без малейшей возможности противиться, есть его патологическая потребность? В чем ее причина? В насилии над ним со стороны приемного отца? Он ему не сопротивлялся? Поэтому предпочитает смиренность? Или нечто иное?».

– Однако у вас было много женщин, Адек, – аккуратно возразил фон Эбинг. – Живых.

Келлер скривился:

– Было. В начале. Но с каждым днем меня все меньше и меньше тянуло к ним.

– Почему?

– Да я и не знаю. Просто сильное желание, как после голода. Даже сильнее.

– При этом вы отдавали себе отчет, что именно вы делаете?

– А что я делал? – скривился Келлер и пожал плечами. – Только то, что хотел.

Это прозвучало так обыденно, будто он произнес «Добрый день». У него совершенно отсутствуют нравственные чувства, подумал профессор. Никаких социальных ограничений, словно убить и совокупиться с трупом такое же обычное дело, как позавтракать утром.