Чтение онлайн

Елена всегда привечала меня, а на Новый год даже поцеловала и приняла мои горячие стихи, а к восьмому марта цветы. Костя вовсе не возражал, даже подружился со мной, хотя никогда отдельно, как друзья, мы с ним не встречались.

Я все мечтал сделать ей признание, но был тогда робок, не очень высокого мнения о своей внешности и несмел, так все ходил к ней, да не решился сделать этого.

А на вечеринках, когда звучал громко проигрыватель с «Аббой», я сидел в уголке, ловил ее взгляд и улыбку и глядел, как она танцует, извиваясь всем гибким и длинным телом, легкая, будто инопланетная девушка откуда-то из Кассиопеи, и большой радостью для меня было ее приглашение на танец. Тогда я вдыхал ее «Дзинтарс», обнимал ее инопланетное тело, и сам улетал куда-то к Кассиопее или Андромеде, мог даже прикоснуться губами к ее шее, и даже к ее алому рту, с нежным, легким пушком под губой – у нас были свободные нравы, и кое-что было гранью допущения.

Мы ходили на пляж, в жаркие желтые дни плавали компанией на стареньком прогулочном пароходике, на острове ныряли с камней в скользкую глубину, и когда она выходила из воды в облепившем стройное тело купальнике – вся моя душа ликовала, а тело напрягалось, я чувствовал, что желаю ее остро и безнадежно, так как Костя всегда был рядом, и его «государево око» было недремлющим. Чтобы скрыть свое смущение я ликовал и смеялся, шутил и в тот же день получил приглашение на свадьбу.

Был золотой сентябрь, остро пахло краснобокими яблоками и свежесрезанными цветами. Я был в нарядном костюме, был в важной роли свидетеля и провожал в новую жизнь девушку, которую любил.

Я был остроумен в этот день, и, наверное, неумеренно пил, потому что, когда за полночь вернулся домой, то просто свалился и рыдал от горя.

Я долго смотрел на портрет Елены, на которым мы в обнимку были засняты Костей же во время волшебного южного счастья на Азове, вспоминал свой сегодняшний танец с невестой... Последний танец на свадьбе, когда она еще казалась свободной, не скомканной Костиными руками, и потому блестевшая жгучей, горячей красотой, и я представлял, как эта красота поблекнет в семейной жизни, как увядает сорванный цветок, как уйдет ее неумеренная веселость и погрустнеет она, как грустит природа осенью. И, используя свой последний шанс, а быть может, под воздействием головокружительных затей вина, я поцеловал ее в сладкие бархатные губы, и отвел к жениху.

Я так тогда размышлял, глядя на портрет, а потом тихо спрятал его.

Проснулся я в тот день поздно, с тяжелой головой, выпил вина, привел себя в порядок, оделся и пошел к ним на квартиру, где была назначена встреча родных и близких в тесном кругу за праздничным столом.

Я шел по городу, и ноги меня несли не туда, помню только, что я оказался в парке, долго думал, как ей признаться в любви, но так и не признался, не решился...

Годы летели, и она не увядала, и я продолжал ее любить на расстоянии. Я приходил к ним, у них с Костей, конечно, были разлады, но, в целом-то, все было хорошо, и они любили друг друга, и я пытался полюбить другую, но остался бобылем на всю жизнь.

Я оказался романтиком-однолюбом, жил один, потом начал писать сказки, посвящая их несуществующим дочерям и сыновьям.

... Его я различил за сотню голов, он стоял на песке, у самой воды и плакал. Это был светловолосый мальчишка лет пяти, он потерялся, и я успокаивал его. Я ему говорил, что мы обязательно найдем его маму, и, помню, что мы обошли весь пляж, но так ее и не нашли, купили мороженое и пошли к корпусу, где жили отдыхающие, и, наконец-то, увидели маму, бегущую по аллейке. Звали ее Аглая, она была пышной блондинкой, доброй, хотя и несколько рассеянной, порывистой и необязательной.

Мы встречались ежедневно, но больше я подружился с Корнюшей (так звали мальчика), а Аглая была мне благодарна. Корнюшу я учил плавать, спускаться с горки и нырять с трамплина, строить крепости и замки из песка, мастерить парусные кораблики, водил его в тир и в кино. И добродушно-рассеянная мать никак не могла налюбоваться на нашу дружбу. Она очень радовалась моим приходам, и, в конце концов, я стал приходить и по вечерам, и при закатном солнце, читал Корнюше свои и чужие сказки и клятвенно обещал, что напишу сказку и для него. Аглая всячески склоняла меня оставаться на ночь, и когда поздно мальчишка засыпал, то жаркие поцелуи и жадное до ласк тело Аглаи было к моим услугам, и так продолжалось целый двадцать пять ночей, и я никак не решался признаться ей, что люблю другую женщину... А потом пришло время прощаться. Аглая плакала, просила не забывать, и я что-то обещал, потом вернулся домой, исхудавший и подтянутый, и часть обещаний выполнил. Написал сказку для Корнелия о счастливой любви, о том, что он станет добрым волшебником, будет помогать людям, послал её ему в подарок ко дню рождения, переписывался с Аглаей, а потом как-то все заглохло. Жил тогда я далеко, да творческие и издательские дела затянули меня в свой водоворот.

И вот, на склоне лет – я здесь... Нет, довольно воспоминаний, надо идти, ведь Даша проснется, а она славная девочка, очень славная».

Орехов зашагал мимо шумящих деревьев, гаснущих витрин магазинов, мимо переполненных гремящих трамваев, туда, где его возможно ждали.

Он уже подходил к дому, окруженному садом и поприветствовал выходившую из калитки с корзинкой в руках Валерию Петровну, как в ту же минуту Дашу, почивавшую доселе на раскладушке, подбросило словно от удара током.

Она сидела, свесив ноги, изумлённо осматривая незнакомую комнату, протерла глаза, и обрывки воспоминаний вернулись к ней. Она вспомнила, что произошло, и заныло все ее существо, страдания переполнили чашу ее души.

Она встала, глядя в окно, стала медленно одеваться, как тут, тихо постучав, вошел Орехов.

Он улыбнулся ей ободряюще и протянул букет белой сирени.

– Вы уже проснулись? Как отдохнули? Вот это вам – срезал по пути несколько веточек.

– Спасибо, - произнесла Даша немного суховато, тут же погрузив лицо в обволакивающий аромат цветов, и ей стало намного легче.

Он положил руку на ее плечо.

– Сейчас будем завтракать...

Даша замотала головой.

– Мне надо домой – меня хватятся - всю ночь скиталась неизвестно где.

Орехов посмотрел с улыбкой.

– Не хватятся. Во всяком случае, лишние полчаса ничего не решают. В умывальнике найдете мыло, полотенце. А я сейчас...

Через двадцать минут они завтракали яичницей и пили ароматный чай.

Даша молча и ободрено смотрела на Орехова.

– Игорь Владимирович, большое спасибо вам. Но, почему вы помогаете мне?

Он пожал плечами в светлой бумажной паре.

– Просто увидел хорошего страдающего человека. И захотелось помочь. Вас бросил любимый? Может быть и я здесь частично виноват...

Даша расширила глаза.

– А вы-то тут причем?

Он опустил взгляд в тарелку.

– Да может и не причем. Но, всякое бывает... Бывает люди, казалось бы незнакомые, сцеплены тонкими, невидимыми нитями судьбы. Бывает, что и мысль, и слово написанное могут стать материальными... Но, впрочем, это все философия... Не это сейчас главное! Но вам я помогу. Запомните одно: «Все проходит. И это тоже пройдет». Это великая мудрость!

Даша хмыкнула и сказала:

– Слышала где-то. Небось какой-то философ изрек...

Орехов пояснил:

– Согласно библейской легенде, эти слова были начертаны на кольце царя Соломона.

– Я слышала что-то о его мудрости.

– Несмотря на мудрость, жизнь этого древнего царя не была спокойной. Был подвержен страстям, страдал от одиночества, непостоянства, необязательности, неразделенной любви. Вот ему один мудрец и подарил кольцо с утешительной надписью: «Все пройдет». С тех пор Соломон обрел спокойствие. Но настал момент, когда, взглянув, как обычно, на кольцо, он не успокоился, а наоборот — еще больше вышел из себя! Тогда он сорвал кольцо с пальца и хотел зашвырнуть его в реку, но вдруг заметил, что и на внутренней стороне кольца имеется еще какая-то надпись. Он пригляделся и прочел: «и это тоже пройдет…». Ему стало значительно легче на душе...