Чтение онлайн

Вот почему, не говоря уж о любви и верности, Кадиш не отказывался от матери. Она была не просто его связью с прошлым, она дала начало этому прошлому. Фаворита уходила в глубь времен, как и слово «Познань».

Большого почтения к бабушке Пато не испытывал. Но понимал: для Кадиша эта связь важна – и проявлял к отцу положенное уважение. А Кадиш ничего другого и не требовал, так что, если он просил Пато сходить на ее могилу, тот никогда не отказывался. Как положено у евреев, они взяли по камешку и положили на надгробие Фавориты. Потом, следуя уже западным обычаям, Пато достал из сумки с инструментами свежие цветы. Маленький букет в месте последнего упокоения бабушки – единственные цветы на этом кладбище.

– Молоток, – сказал Кадиш и протянул руку.

Пато посмотрел на нее.

– Это же осквернение, – сказал он, но молоток подал.

Кадиш набрал в грудь воздуха, поднял молоток и на выдохе нанес удар. Удар на камне следов не оставил, но дал отдачу, подкинув руку Кадиша. Камень меж тем не поддался.

– Никто ничего не оскверняет, – сказал Кадиш и вытер пот со лба. – Мы здесь для того, чтобы не допустить большего зла. Я скажу тебе, чем мы здесь занимаемся. Эта работа нужна миру, в котором правит стыд. Есть чувство вины, нет его – тут и без нас все разнесут в пух и прах.

Кадиш еще раз ударил по камню, более крупному и темному, чем те, что по соседству. Под ним лежал Бабак Сефард Лапидус, и Кадиш начал с клички. Зубило соскользнуло и оцарапало Кадишу косточки пальцев.

– Теряешь хватку, – заметил Пато.

Кадиш протянул инструмент сыну.

– Я в этом участвовать не буду, – отказался Пато.

– Ты уже участвуешь. Или у тебя есть другой способ кормить и одевать себя при инфляции в триста процентов?

Кадиш потряс пострадавшей рукой.

– Это принуждение, – сказал Пато.

– Вообще-то это называют работой.

– Нет, – возразил Пато. – Не когда это против твоей воли.

– Кто вообще работает по доброй воле? Тоже мне, марксист нашелся. Не работай. Иди ешь свои книги.

– Ненавижу тебя, – сказал Пато.

Как и многие их разговоры в последнее время, этот закончился ничем. Цель не достигнута, понимание тоже. Но время в обществе сына Кадиш ценил при любых обстоятельствах.

Он ударил еще раз – безрезультатно.

– Таким камнем камины облицовывать, а не класть их в изголовье Сефарда. Человек-то он был хороший.

– Ага – сутенер, убийца и ворюга, как и вся эта публика.

– Тебе-то откуда знать? Если ты что про них и слышал, так только от меня.

Кадиш оттолкнул сына и вытащил из сумки кувалду. Прижал зубило к плите под острым углом, широко расставил ноги. И хоть лишнего шума не хотелось, поднял руку и ударил что есть силы. Слово «Бабак» отлетело почти целиком, и воздух наполнило такое зловоние, что Кадиш даже отвернулся. Зловоние, как и звук удара, тут же рассеялось. Кадиш ударил еще раз – отбил кусок мрамора, и в воздухе снова ощутилось зловоние.

– Не иначе как ты его потревожил, – предположил Пато.

– Чушь! – возразил Кадиш. – Это камень воняет.

– Ты что-то потревожил. Доигрался. Покойник-сутенер – вот его делишки и дурно пахнут.

В офисе было всего две комнаты. Лилиан и Фрида занимали первую, Густаво сидел во второй, за проходной. В их комнате стояли еще два свободных стола для новых сотрудников, которых Густаво и не думал нанимать. Работа Лилиан и Фриды, естественно, захлестывала и эти столы, так что посетители могли предположить, что у Густаво четверо сотрудников. Их никто не разубеждал.

Лилиан начала работать у Густаво секретаршей, и со временем он помог ей разобраться в страховом бизнесе. Она не просто разобралась в нем, но освоила его до тонкостей, так что в конце концов Густаво превратился в сибарита, о чем всегда мечтал. Он уходил обедать с любимыми клиентами, обхаживал новых, но времени все равно оставалось в избытке. Чтобы как-то его заполнить, по средам он играл в гольф, по понедельникам с утра плавал, после чего шел завтракать в Конный клуб. Лет десять назад он взял на работу Фриду – отвечать на звонки, заведовать офисом и потихоньку разгружать Лилиан от административных обязанностей. После такого повышения Лилиан последние десять лет смотрела на мир, высоко подняв голову.

Густаво потер макушку ладонью, сначала разгладил, а потом взъерошил волосы.

– Давай запишем в счет отпуска, – сказал он и улыбнулся. Заработанных отгулов у Лилиан хватало, но обратилась она к нему, как бы прося об одолжении. Она знала, что Густаво ее эксплуатирует, что без нее ему не обойтись. Но он тоже это знал, и иногда его мучила совесть, поэтому его себялюбие Лилиан считала безвредным недостатком.

Перед уходом Лилиан чмокнула Фриду и направилась к дому. Времени у нее было в обрез, но она остановилась около бара – послушать уличного музыканта. За столиком, прямо на улице, двое пили пиво, а музыкант сидел у их ног на перевернутом ящике, рядом положил шляпу. Играл гитарист виртуозно. Лилиан, поставив сумку на свободный стул, слушала его игру вместе с любителями пива, но вскоре вышел хозяин и прогнал музыканта.

– Иди играй в метро, – посоветовал он. – Там тебе все будут рады.

Лилиан положила в шляпу всю мелочь, что у нее имелась, и пошла своей дорогой. Дома она была задолго до рабочих, которые пришли ставить новую дверь.

Она заварила двум рабочим мате [16] , когда они еще не помышляли о перерыве. Потом разложила на кухонном столе бумаги, напялила узенькие очечки и занялась, как в обычный день, делами. Когда работа была окончена, Лилиан оправила юбку и вышла, старшему дала на чай. Приглядевшись к рабочим, Лилиан решила, что они братья. Тот, что помоложе, легко подхватил старую дверь так, будто она из фанеры.

Они ушли, и Лилиан заперла за ними новую дверь. Теперь в безопасности она ощутила удивительную легкость – отчасти оттого, что квартира в ее распоряжении, отчасти оттого, подумала она виновато, что сюда никто не может войти. Она впервые в жизни оказалась одна в доме, от которого ни у кого нет ключа.

Она вернулась к бумагам – интересно, кто постучит первым? Услышав стук, Лилиан встала – приготовилась объясниться с Кадишем, растолковать ему, с какой стати ухлопала кучу денег на дверь в квартиру, которая им не принадлежит. Она посмотрела в глазок – перед дверью стоял пентюх Качо, их сосед из квартиры напротив. Всегда так: ждешь одного, приходит другой.

– Вот это сила, – сказал Качо, когда Лилиан впустила его. Он оттопырил нижнюю губу и игриво пнул дверь ногой – так проверяют, хорошо ли накачаны шины у автомобиля. Провел пальцами по раме, уже более серьезно, нахмурив брови. – Свою задачу она выполнит. Если кто полезет – сразу отлетит в конец коридора. – И он показал на свою квартиру.

– Боже упаси, Качо, – сказала она. – У меня такого и в мыслях не было.

– Шучу, шучу, – сказал Качо. Хохотнул и перевел взгляд.

Лилиан увидела, что он смотрит на резную полочку на стене рядом с дверью. Эту полочку привезла из Европы ее мама, и Лилиан, когда выходила замуж, забрала на память только эту полочку и больше ничего. Сюда клали ключи. Сюда же положили и новенькие ключи. Большие, непривычного вида.