Чтение онлайн

– Знай я, что ты пошла на такие траты, чтобы уберечь свое добро, я бы сам к тебе вломился.

– Вот-вот, – сказала Лилиан. – У меня сокровищ полны сундуки. И еще я боюсь, как бы Кадиша посреди ночи кто не увел.

Лилиан выпроводила соседа и прислонилась спиной к двери – та стала вдвое толще.

После ухода Качо она не сразу пришла в себя, но потом ее отпустило, в душе воцарился покой. Она заварила чай, приготовила обед на одного: Кадиш и Пато придут не скоро. Потом, что ей было совершенно не свойственно, легла на диван и включила телевизор. Звук убавила. Поправила подушки, подвигала пальцами ног и, как и Кадиш – не счесть, сколько раз она это видела, – заснула прямо в одежде, свесив одну ногу на пол.

Кадиш послал Пато с инструментом наверх, и сын впервые за вечер безропотно послушался его. Пато тяготился обществом отца, и Кадиш знал: даже если он сейчас опрометью кинется вверх по лестнице, Пато уже засядет в своей комнате, нырнет в наушники и поставит иглу на пластинку.

Кадиш неторопливо прошел по узкому вестибюлю, мимо ступенек и лифта и вышел через другую дверь в убогий внутренний дворик. Вдоль стены дома тянулась скамья в мавританском стиле, облицованная плиткой. Из-за нее Кадиш именовал этот дворик патио, хотя для остальных жильцов он был лишь дном вентиляционной шахты. Кадиш привалился к стене, закурил. Приятней минут у него за сегодняшний день не было. Он следил за игрой света из окон, смотрел на причудливые тени от развешенного над головой белья. Вон на самом верху висят его трусы, под ними колышутся на ветру громадные панталоны миссис Ордоньес – можно подумать, она объявляет капитуляцию. Кадиш сидел на этой скамейке в разное время суток, но жизнь в доме бурлила всегда. Свет, шум, общий и частный, телефонные звонки, лай собак, кого-то мучили ночные кошмары, кто-то с кем-то препирался, кто-то громко выпускал газы, кто-то спускал воду в туалете.

Кадиш вернулся в вестибюль – лифт только что ушел. Кто-то из соседей поздно возвращался домой. Когда Кадиш прошел один пролет, свет погас, и он остался в темноте. Ухватившись за перила, Кадиш, хоть не видно было ни зги, преодолел остальные пролеты.

Достал из кармана ключи. Попытался вставить их в скважину – раздался скрежет металла о металл, но скважины на месте не оказалось. Кадиш провел по двери пальцами, потом ключом, надеясь найти нужное отверстие. Пошарил в поисках кнопки коридорного света (эта кнопка давно не работала). Щурясь, он, практически ничего не видя, глянул вниз, потом поднял глаза вверх, к крыше. Он на своем этаже, он поднимается в свою квартиру вот уже двадцать лет – разве он мог ошибиться? Глянул через плечо – квартира Качо на месте, там, где ей положено быть. Кадиш снова повернулся к своей двери и даже встал в стойку. Опустил руку с ключом, зажатым между большим и указательным пальцами. Жилище Кадиша, его квартира куда-то загадочным образом исчезла. Но вот наконец посреди двери, словно в самом ее сердце, он нащупал замочную скважину.

Частная клиника прославленного доктора Хулио Мазурски сверкала белизной. Мастер своего дела смотрел в окно и, словно получая указания с неба, делился с Кадишем Познанем некоторыми сведениями личного характера. Кадиш стоя – сесть ему не предложили – записывал шариковой ручкой имена на шероховатой бумаге, устилавшей стол для осмотра. Сам стол поверх войлока обили тонкой кожей, но столешница была неровной, и пока Кадиш писал, ручка два раза проткнула бумагу. Раздался стук в дверь, и Кадиш взгромоздился на стол. Уселся на край, куда кладут ноги, спрятал свои записи, но шариковую ручку убирать не стал.

Выждав секунду, но не ожидая разрешения, вошла сестра – Кадиш сидел, вцепившись в край стола, болтал ногами. Доктор смотрел в окно, будто в комнате никого не было, руки свел за спиной.

Наверное, подумал Кадиш, это его любимая поза, так ему легче думается. Сестра подала доктору медицинскую карту, тот взял ее, не оборачиваясь и не говоря ни слова. Потом раскрыл карту. Через двухстороннюю связь на стене сестра отдала какое-то распоряжение.

– Снимите, пожалуйста, рубашку, – велел доктор.

Кадиш перестал болтать ногами.

– Рубашку?

– Да, пожалуйста, рубашку, – повторил доктор тоном человека, у которого много дел.

Кадиш снял рубашку, бросил ее на кресло.

Настал черед сестры. Глянув на Кадиша, она сказала:

– Майку, пожалуйста, тоже.

Кадиш снял майку, выпрямился. Бицепсы и плечи у него были мощные. Намечалось брюшко, но брюшко крепкое. Сестра мельком взглянула на него и потеряла к нему интерес.

– Я буду в четыре, – сообщила она. Доктор кивнул окну, и сестра вышла. Кадиш проводил ее взглядом и, едва за ней закрылась дверь, соскочил со стола.

Потянул бумажный рулон сначала слева, потом справа – и протащил бумагу с записями через металлическую скобу на краю стола. Дернул бумагу – неудачно: она скомкалась с одной стороны, и часть его записей осталась в рулоне. Со второй попытки Кадиш оторвал остальное – бумажный хвост с именами.

– Руки-крюки, – прокомментировал Кадиш.

Из кабинета открывался прекрасный вид. Доктор глянул вниз на распростершийся перед ним – чистая головоломка – Буэнос-Айрес. Что-то было не так. Но по дороге на работу доктор Мазурски ничего особенного не заметил. Он вышел из дому и шагнул к машине, перед ним любезно приоткрыли дверцу. На заднем сиденье лежала книга, он почитывал ее по дороге на работу. Пока машина ехала, он, как обычно, читал, иногда понравившимся абзацем делился с водителем. Волновало доктора Мазурски разве что время. Он еще спросил: «Почему долго едем?» – и получил ответ: «Объезд, сэр». Сейчас, глядя вниз, он увидел: очертания головоломки чуть сместились, городское движение выглядело иначе. Город был пуст, хотя движение в это время, как правило, сильное. Бросалась в глаза зелень военной формы, в небе зловеще сновали вертолеты.

– Список, – сказал доктор Мазурски. – Прочитайте, пожалуйста, вслух, господин Познань.

Кадиш постарался читать бесстрастно, так, как сам доктор читал бы имена пациентов. Вот какие имена прочел Кадиш: «Пинкус Мазурски, Мазурски Беззубый, Мазурски Счастливчик». Наконец, развернув зажатый в кулаке второй обрывок бумаги, Кадиш (кашлянув и многозначительно улыбнувшись) прочитал: «Пинкус Беззубый Мазурски».

– Мазурски, – повторил доктор, словно исправлял ошибку в произношении. Но никакой ошибки не было. – Извиняюсь за разночтения. Но когда отцу открывали памятник, меня не было. Его помощники, – в голосе зазвучало презрение, – его шайка-лейка занималась и памятником, и надписью. Сам я этой плиты даже не видел.

Доктор наконец повернулся. Он был специалистом по пластическим операциям, и Кадишу вдруг пришло в голову, что человека он видит не в целом, воспринимает его как совокупность изъянов, а Кадиш из них и состоял. Взгляд доктора остановился на глазе Кадиша, в котором мерцал – да, этого не скроешь! – игривый огонек, но глаз был посажен слишком близко к широкой кости устрашающего носа. Подойдя поближе, доктор спросил:

– Назовите цифру. Сколько?

Он чуть присел и приблизил лицо к грудной клетке Кадиша, словно в поле его зрения попало что-то подозрительное. Там был шрам, довольно длинный – последствие несчастного случая в детстве. Доктор потянулся к шраму – три пальца сложив, большой поджав. Так благословляют папы. Он чуть надавил на шрам, подвинул Кадиша ближе к свету, надавил снова. Потом выпрямился – и произнес приговор:

– Шрам можно скрыть.

– Можно, – согласился Кадиш. – Когда я в рубашке, он скрыт.

Шутка не осталась незамеченной. Кто, как не он, велел Кадишу раздеться до пояса.

– Чтобы сестра ничего не заподозрила, – пояснил он.

– Ах да, сестра. Спасибо, что не велели снять штаны.

– Можно и штаны, – заметил доктор, и Кадиш выдавил из себя подобие улыбки.

– Даже самая неопытная проститутка не разденется, пока денежки не перейдут из рук в руки, – заявил Кадиш. Он с трудом удерживался, чтобы не скрестить руки на груди.

– Вы собирались назвать сумму.

Собирался, но Кадиш считал, что называть ее надо, когда у тебя выгодная позиция. Лучше ошарашить другого, не то ошарашат тебя самого.

– Если вас интересуют шрамы, у меня вообще-то есть вопросик. – И Кадиш принялся снимать штаны по собственной воле. Расстегнул пояс, спустил брюки до колен, но доктор его остановил.

– Можем назначить визит, как полагается, – сказал он. – Буду рад встретиться с вами по другому поводу.

Глаза доктора засветились профессиональным теплом, но глаз с носа Кадиша он не спускал.