Чтение онлайн

— Пауки убивают мотыльков! — упрямо бубнил Сфенел.

Ах, вот в чем дело! Значит и правнуков Европы наставляет на путях жизненной мудрости маленькая восьминогая тварь?! Мне и правда не стоит вмешиваться.

— Убивают, чтобы есть, — в голосе Андрогея послышалась легкая грусть. — По крайней мере, ясно для чего. А люди часто лишают других жизни, сами не зная, зачем.

Он задумчиво следил взглядом за ползавшим у него по ладони пауком. Серьезный Сфенел перестал спорить, нехотя последовал отцовскому примеру. Постепенно суровое, недоброе выражение лица ребенка смягчилось. В голубых, как у матери, глазах появился нескрываемый интерес. Он подошел поближе, склонился, почти касаясь лбом головы отца. Потом подставил свою ладошку и радостно улыбнулся, когда паук переполз к нему.

— Давай, посадим его на стену, — предложил Андрогей. — Когда мы его держим, ему страшно.

Сфенел удивленно посмотрел на отца, протянул недоверчиво:

— Почему?! Мы ведь не хотим обидеть его!

— Если бы тебя схватил циклоп, ты бы напугался? Ты ведь не знаешь, что циклоп думает? Может, он просто хочет рассмотреть странную букашку. Но ты полагаешь, что он хочет сожрать тебя. Потому что он большой и страшный. Так и паук. Он думает, что мы — огромные, безобразные пауки.

Сфенел просто задохнулся от этого открытия. Уставился на отца, приоткрыв маленький ротик.

— Он — думает?! — наконец произнес мальчик изумленно, глядя в глаза отцу. Тот улыбнулся:

— А по твоему, думать могут только люди?

Сфенел нахмурил брови, размышляя. Потом не слишком уверенно сказал:

— Собаки умеют думать. Кони. Им приказываешь, и они понимают.

— А если кто-то не слушается твоих приказов? Живет по-своему? — задумчиво отозвался Андрогей. И снова улыбнулся.

Странная у него все же улыбка. Мягкая, едва заметная. Так улыбаются больные дети. У меня сердце зашлось от жалости к сыну. Не знаю, почему. Не было оснований его жалеть: ласковый и отзывчивый, он с детства рос в роскоши и довольстве, купаясь во всеобщей любви. Никто, если не желал навлечь на себя мой гнев, не смел заставить Андрогея делать то, чего ему не хотелось. И все же….

Тем временем Сфенел озабоченно нахмурился, потом метнулся к невысокому парапету, осторожно, затаив дыхание, снял с ладошки паучка и аккуратно посадил его на камни.

— Ползи, — прошептал он ему. — Прости, я не буду больше обижать пауков.

И побежал назад, к отцу. Андрогей легко подхватил его, прижал к груди.

Самый красивый из моих детей, легкий и стройный… Я понял, отчего мне стало жаль его. Он походил на мотылька.

Мотылька, запутавшегося в паутине Лабиринта.

Мотылька, понявшего и пожалевшего пауков.

Ариадна. (Восьмой год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Тельца)

Может быть, он и родился для того, чтобы стать жертвой. Словно тот юный бог, чье имя сокрыто от людских ушей, чьи изображения каждый год изготовляет Дедал, и все женщины дворца, выбрав себе восковую куклу, нежат и лелеют ее, украшают цветами и оберегают, как живое дитя, чтобы в день, когда время тьмы и света равно, растерзать и оплакать.

Смерть не страшна. Но почему умер он? Не я?

Вот ведь, засела в голове эта дикая и прекрасная песня Нергал-иддина: Вопияло небо, земля отвечала, Только я стою между ними, Да один человек — лицо его мрачно, Птице бури он лицом подобен, Его крылья — орлиные крылья, его когти — орлиные когти, Он за власы схватил, меня одолел он…

Я спохватился, что напеваю вслух. Сижу, вцепившись пальцами в волосы, раскачиваюсь, как безумный, и напеваю: Он ко мне прикоснулся, превратил меня в птаху, Крылья, как птичьи, надел мне на плечи: Взглянул и увел меня в дом мрака, жилище Иркаллы, В дом, откуда вошедший никогда не выходит, В путь, по которому не выйти обратно, В дом, где живущие лишаются света, Где их пища — прах и еда их — глина, А одеты, как птицы, — одеждою крыльев…И света не видят, но во тьме обитают, А засовы и двери покрыты пылью!

Это Ариадна принесла весть, что Андрогей должен ехать в Афины. В самом начале восьмого года, я только что вернулся из поездки по острову. Царевна не захотела ждать, когда я призову ее, чтобы выслушать о произошедшем во дворце за время моего отсутствия. Мало того, Ариадна появилась тотчас, как стихли в переходах шаги рабов. Недобрый знак.

Дочь стремительно вошла в покои, шурша многочисленными юбками.

— Приветствую тебя, богоравный отец мой!

Приблизилась ко мне, склонилась для поцелуя и, привычно не дожидаясь разрешения, села в приготовленное кресло. — Как прошло твое путешествие? Здоров ли ты? Что случилось в твоем царстве, о, великий анакт?

— Благодарю, дочь моя. Я в добром здравии. А вести мои вряд ли будут важнее твоих. Но, если ты спросила… Жители разоренной долины Тефрина славят мою щедрость и справедливость. Я порадовался, что они уже отстроили дома после пожаров и всходы обещают неплохой урожай. А они были счастливы услышать, что пока не минет это девятилетие, никто не посмеет собирать с них подати зерном. Я не собираюсь стричь овец, которые еще не обросли. Услышав это, они с меньшим недовольством восприняли новости, что масла и вина им год от года будет выдаваться меньше, чем ранее. Что же до судов, которые вершил я, то ты знаешь, как по душе мне это бремя. Так что, поездка по острову укрепила мой дух. Наверное, я смогу еще некоторое время выслушивать твои новости, сколь недобрыми они ни окажутся. Так что дурного случилось в мое отсутствие?

Я невесело улыбнулся. Ариадна на этот раз сохранила полное спокойствие. От ее безупречно невозмутимого лица, холодного взгляда зеленых, внимательных глаз мне стало не по себе.

— Ты прав, мой венценосный отец. Новость, которую я принесла, тебя не обрадует.

— Вот как? — отозвался я как можно спокойнее. А в животе предательски похолодело. — Тогда говори сразу, не подыскивая сладких слов, чтобы смягчить ее горечь.

— Шесть дней назад в море рыбаки выловили рыбу. Необычную рыбу, отец. Может быть, ты помнишь, в дни Катаклизма, когда Посейдон обрушивал на нас стены воды, среди выброшенных на берег обитателей владений Тритона, бога морских бездн, были и такие — черные, похожие на змей, окованных каменной чешуей, с острыми зубами, из которых особо крупные, словно длинные иглы, растут в центре сверху и снизу?

Я поморщился. Еще бы не помнить мне этих уродливых тварей. Они до сих пор иногда снятся мне. Недобрый знак.

— Это было шесть дней назад. Почему я услышал об этом только сейчас? — осведомился я без всякого гнева. Ариадна никогда бы не поступила во вред мне. Значит, у нее были основания.

— Мы знали, что ты уже в пути, отец, и сочли, что пока гонец отыщет тебя, пока ты направишься к оракулу, примешь решение и известишь нас, пройдет немало дней. А беда могла грянуть каждый день. И потому Катрей сам отправился на священную гору и вопросил отца твоего: что бы значило это чудо? И вернулся с ответом.

— И? — спросил я.

— Те, кто служат Громовержцу, ответили, что Афина гневается на нас. Зевс посылает нам предупреждение, и если один из царевичей не поедет в город, где чтят Деву-Воительницу, и не примет участие в ее празднике, то ярость богини обрушится на остров. Андрогей, Девкалион и Катрей бросили жребий, и выпало Андрогею. Он собирается в дорогу.

— Андрогей едет в Афины?! — воскликнул я, вскакивая с кресла. Мне всегда говорили, что я чрезмерно пекусь об этом сыне, что он уже взрослый муж. Но каждый раз, когда я вынужден был отпускать его от себя, из дворца, печень моя жестоко обливалась черной желчью. Я прошелся несколько раз по комнате, словно дикий кот, брошенный в клетку. Ариадна следила за мной взором неподвижным, как у совы. Сейчас мне казалось, что сама Афина владеет ею и говорит ее устами.