Минос, царь Крита
Шрифт:
Несколько человек тотчас устремились к выходу из святилища. Костры, разрушенные толчком, успели разгореться снова, когда толпа у входа зашевелилась, давая пройти молодой женщине. Эгей с плохо скрываемой радостью шагнул к ней навстречу.
— О, Орфея, почтенная дочь Гиакинфа, уроженка Лакедемона, — произнес он, почтительно протягивая к ней руки, — ты, которая может говорить с богами! Гнев Олимпийцев обрушился на Афины. Воззови к провидцу Аполлону, взором пронзающему мрак грядущего, пусть скажет он, кто из небожителей наслал на город мор и трясение земли?
— Я исполню волю твою, царь Эгей, — жрица величаво склонила голову. — Аполлон, который благоволит мне, да ответит на мой зов и назовет, кого из бессмертных должен ты умилостивить. Пусть ты и твои сподвижники поют гимны сребролукому богу и в такт ударяют копьями о щиты.
И Орфея первая начала хвалебную песнь Аполлону. Ее высокий, прозрачный голос вознесся под свод храма. Афиняне и союзники дружно подхватили пеан. Грохот ударов лощеного древа о туго натянутую кожу и листовую медь наполнил святилище.
Эгею подвели нового тельца, и он заклал его, посвятив Аполлону.
Девушка тем временем начала мерно всплескивать руками в такт мелодии, слегка кружиться. Постепенно танец ее стал быстрее, расшитое алыми нитями покрывало соскользнуло с головы, зацепившись за гребень, выдернуло его из волос и грузно рухнуло вниз. Шпильки, не выдержавшие тяжести косы, со звоном посыпались на плиты каменного пола, и густые, вьющиеся волосы рассыпались по плечам жрицы. Она нетерпеливо отбросила их назад, не прерывая танца.
Вскоре Орфея была целиком поглощена священным безумием и совершенно не обращала внимания на удушливый дым, который, по мере разгорания жертвенного костра, становился все более и более зловонным. Ее золотистые волосы рассыпались по плечам, яркие синие глаза потускнели, стали белесыми, закатились. На губах выступила пена. Лицо, и без того белое, как мраморное, что часто бывает у жителей Лакедемона, совсем побледнело. Она исступленно призывала сына Латоны. Потом вдруг ослабела, осела на землю и закашлялась. Двое мужчин, кинувшись к ней, оттащили ее в сторону от удушливого дыма, подали напиться. Орфея жадно припала к золотому килику, захлебываясь, проливая воду себе на грудь.
Эгей приблизился к ней.
— Слышала ли ты голос бога, почтенная Орфея, дочь Гиакинфа? — он с трудом сдерживал нетерпение.
— Да, могучий сын Пандиона, — еле слышно отозвалась она. — Аполлон сказал: "Минос, царь Крита, воззвал за помощью не к отцу своему, но к Аиду, анакту Эреба. И тот не остался глух к его мольбам. Ибо между Миносом Зинаидом и старшим Кронионом есть связь глубокая и куда более сильная, чем между критским царем и царем всех олимпийцев. Души умерших бесчинствуют в городе, послушные приказу Миноса".
И она уронила голову на грудь, совершенно обессиленная. Двое мужей помогли ей подняться и увели прочь.
Эгей повернулся к окружавшей его свите:
— Вы, верные мои гепеты, и вы, мудрые старцы, украшение керуссии! Вы слышали голос богов из уст жрицы Аполлона, славной Орфеи. Нет времени на размышления. Прав был слепой старец Ксантипп. Керы бродят по городу, сея болезни и смерть. Пусть Афина дарует нам ясность мысли, и мы решим, как справиться с напастью.
Да, все же достойный царь сын Пандиона! Умеет сохранять величие и спокойствие даже перед лицом кошмара, который я обрушил на него. Но да будут боги ко мне благосклонны! Я дождусь того времени, когда он утратит самообладание.
Тем временем Эгей и лучшие люди Афин закончили жертвоприношения и направились на площадь перед дворцом для совета. Воины поспешно прогнали оттуда домочадцев Эгея, гепеты и керусы расселись на скамьях и креслах, которые были вынесены слугами из дворца. Эгей поднял руку со скипетром, призывая всех к молчанию.
— Вы знаете, — начал он ровным, сильным голосом, — что нет на земле врага, который поверг бы меня в смятение. Не устрашился бы я и воинства Миноса, которое он привел под стены моего города на более чем пятистах кораблях. Но кто ответит мне, что делать, коли сам владыка Эреба идет против нас?
Повисло гнетущее молчание. Я видел, как хмурятся и отводят глаза седобородые афинские старцы и доблестные воители. Даже Эак не спешил взять скипетр. А мне казалось, что у него на любой случай жизни есть исполненные кроткой мудрости, округлые, правильные слова, которые он произносит тихим, мерным голосом. Наконец поднялся Кефал.
— Коварство Миноса не знает границ! — произнес он, и злая гримаса перекосила его лицо. — Он не побоялся потревожить Аида своими мольбами. И, насколько ведомо мне от отца своего, Гермеса, владыка Эреба отличается непреклонным нравом. Коли решился он ввязаться в дела живых, то трудно упросить его изменить свою волю. Но есть та, чью просьбу суровый Аид выполнит. Я говорю о супруге богатейшего из богов, Персефоне, дочери Деметры. Она, как говорят, мягкосердечна, и не раз суровый нрав Аида был смягчен ее просьбами. Вознесем молитвы Персефоне, пусть уговорит она своего мужа!
— Хотел бы я знать, Кефал, как собираешься ты умилостивить царицу Эреба?! — желчно воскликнул один из керусов, старый и сгорбленный. — Разве не ведомо тебе, что боги Аида мало склонны слышать просьбы смертных? Уж не отправишься ли ты сам в царство мертвых, чтобы пленить Персефону своими речами?
— О, многомудрый Эвпейт, — насмешливо произнес Кефал. — Разве не просим мы иных богов, принося им жертвы?!
— Боги Аида требуют человеческих жертв, — глухо произнес Эак. — Должно быть, и Минос, которого я почитал справедливым и праведным царем, обезумел настолько, что отступил от собственных устоев и принес в жертву человека…
— Не проще ли уступить требованиям Миноса?! — дерзко глянув на дядю, воскликнул Клейт Паллантид. — Пасть в ноги ему, попросить о прощении твоего преступления?!
Эгей ожег племянника взглядом:
— Согласиться на любую его волю?!
Но тот не оробел:
— Раз он позвал на помощь Аида, то, полагаю, ему и дано умолить Аида сменить гнев на милость. Кроме того, всем ведомо: Минос справедлив и рассудителен, хоть и суров. Может, наша покорность смягчит его сердце?
— А что он может захотеть? — недобро хмыкнул Акрисий Кефалид.
— Выдать ему преступника, навлекшего на город беды! — дерзко блеснув глазами на юношу, отозвался Клейт. — И это будет справедливо! Царь-гостеубийца — проклятие всему городу!
— Разве ты не видел? Боги не хотят смерти басилевса Эгея, — возразили в один голос Теламон и Акрисий. — Минос же прикажет казнить его!
— Ты так уверен, что Эгей велел убить Андрогея, будто он приказал это сделать тебе! — язвительно выплюнул Пелей.
— Я понимаю, Клейт, отчего ты желаешь обвинить во всем Эгея, — вставил Теламон. — Но! Критский скорпион никогда не получит афинского басилевса на расправу! Надо принести жертву, какую желает владыка Эреба, и молить богов Эреба о милости!