Чтение онлайн

Перед Фомою радость его блекла, сердце сжималось от желания уйти из-под пристального взгляда. Встречи и разговоры за самоваром потускнели. Фома был молчалив и строг: говорил о деле, спрашивал, прикрывал глаза и ждал.

Федя знал, чего он ждет, не раз порывался сказать ему правду, но тут же робел, хватался за мысль, что надо подготовиться к разговору и завтра, обязательно завтра, поговорить. А на следующий день он пожимал плечами:

"А о чем говорить? Разве я что-нибудь плохое делаю?"

Поручения Фомы он выполнял скоро и точно, - их было все меньше и меньше: типография работала без перебоев.

От типографии к Феде каждую ночь протягивалась невидимая нить и дергала его за сердце. Ему рисовалась задняя комнатушка квартиры, которую он осматривал с Фомою, две девушки за набором, темные стены голбца и неведомый товарищ, "дядя", за станком. Его охватывала тревога, и он опирался возле переулка на афишный столб:

– Вот и граница моя...

Это удивляло Сашу. Она просила его проводить до дома, притворялась, будто ей страшно итти переулком.

Он отсмеивался и повторял:

– Нельзя мне, зарок дал.

– Какой зарок?

– Потом узнаешь.

– А когда кончится зарок?

Федя стискивал руки Саши и говорил:

– Кончится зарок - вместе будем. Старика моего возьмем. Ох, и рад будет!

Чтоб заглушить тревогу, Федя рассказывал об отце, прощался и, шагая на слободку, тер лоб: "А как же всетаки, как же?" Увезти Сашу в другой город мешала старуха. Звать Сашу жить к себе, на слободку, - значит, сказать ей, почему ему нельоя жить в доме ее матери, а этого нельзя... Сердце дергалось, голос шептал:

"К Фоме, к Фоме..."

Федя соглашался, опять давал слово завтра же поговорить с Фомою, но пролетал остаток ночи, наваливалась работа, а вечером тревогу отпугивала радость встречи.

XIII

Как побурело и сломалось лето, Федя и Саша не заметили. В стеклянной сини неба, в гвалте ворон еще не было холода. Все так же быстро пролетали вечера. Хорошо было под всплески дождя и шум ветра стоять или сидеть под навесом ворот, домов, целоваться и вышучивать прохожих.

Хлопья первого снега напомнили Саше весну.

– Помнишь, мы-в лесу были? Подул ветер, с черемухи на нас вот так же белое сыпалось...

Вечер этот, мглистый и седой от тающего на лету снега, был короток: мать Саши затеяла стирку и нуждалась в помощи. Федя глазами проводил Сашу от "границы" до переулка, нахлобучил кепку и побрел. Хлопья снега залетали под козырек и холодили скулы. На повороте к слободке сзади неожиданно раздался голос:

– Ну-с, товарищ дорогой, поставим точку.

Федя обернулся, увидел Фому и испуганно спросил:

– Какую точку? Здравствуй...

Фома не принял его руки и прошипел в лицо:

– А такую, что пришло время посчитаться нам с тобою. У всякого, видно, своя стезя. Иди ко мне, да не приведи шпика...

Фома втянул в воротник голову и з аспешил через улицу.

Зубы Феди стучали, язык с усилием шевелился:

"Доигрался, дотянул..."

Он хлюпал ногами в лужах, чтоб убедиться, не следят ли за ним, заходил во-дворы, в лавчонках покупал спички.

Притаился за знакомыми воротами и без дыхания подошел к крыльцу. Фома снял с лампы абажур и воспаленно поглядел ему в глаза. Федя задрожал ь"ельче и прохрипел:

– Ну, чего глядишь? Что случилось?

Фома постучал согнутым пальцем по его лбу и спросил:

– Полагаешь, я не знаю, что ты наплевал на свое честное слово?

Голос его вытеснил из комнаты воздух и царапал мозг.

– Все видят тебя пришпиленным к девице. Я, дурак, щадил тебя, а теперь приходится рассчитываться за это всей организации.

Федя переставил налитые тяжестью ноги и вспыхнул:

– В чем рассчитываться? Что я сделал! или я не работал, а? не работал?

Фома порскнул носом и зашипел:

– Работал, а типография провалена, и виноваты в этом ты да я: ты бегал туда, а я молчал, притворялся, будто не замечаю твоих глупостей.

– Я, я не мог, я...
– пойманным вором завертелся язык Феди.
– Я близко не подходил туда, я... разве я не понимаю, мне...

Лицо Фомы посерело, глаза его стали широкими, губы свела судорога:

– И это говоришь ты?

Фома схватил Федю за борт пальто и встряхнул:

– Очнись! Столько усилий, а ты, ах, ты кролик влюбленный...

Он согнул в локтях руки и забегал по комнате:

– Мальчишка, щенок! И о чем нам говорить? Вот тебе мои последние слова: если тебя арестуют, ни слова о деле!

Слышишь? Нислова обо мне, о Смолине, о наборщицах, о типографии. Вот, ясно? Иди... И чтоб у тебя ничего не нашли. Все уничтожь, иди.

Федя стронулся с места и шепнул:

– Думаешь, я не крепился? Я уехать хотел. Вот, погоди, с тобой случится такое, тогда узнаешь, как оно...

Фома покосился на него и протянул:

– Со мною-у? Огуречные у тебя мысли обо мне. Со мною этого не случится: я не стану нарушать данного товарищам честного слова и менять дело на девицу...

– А я разве менял дело?
– обиделся Федя.
– Я менял?

И, если хочешь понимать, она уже товарищ...

– Как? Как ты сказал? Она уже товарищ? Да?

Фома поймал Федю за фукав и потащил к столу:

– Значит, она знает о типографии? Ты сказал ей?

– Нет, погоди, она ничего не знает...

– Лжешь, не изворачивайся.

– Ничего не говорил я ей, вот честное слово.

– Чертям на забаву снеси свои честные слова, я не верю им. Но теперь я понимаю, в чем дело: это она сболтнула где-нибудь о типографии, ее болтовня дошла до жандармов. Да молчи ты, стыдись: ты не ее, а себя выгораживаешь. Или правде в глаза боишься глядеть? Уходи...

Феде чудилось, что коридор усыпан ледяными гвоздями, и он, босой, голый, идет по ним. У выходной двери он спохватился, заспешил назад и через порог шепнул:

– Фома, я правду сказал: она не знает, помни это.