Минучая смерть
Шрифт:
– Кто там?
Голос Саши отдался в нем ликованием.
– Это я, Саш, отопри, - выдохнул он.
– Что ты?
– Тихо, тссс...
Федя прикрыл за собою дверь и полами пиджака обвернул мокрую, в пятнах мыла, пахнущую бельевым паром Сашу. Его шопот развевал возле ее уха волосы и обжигал удивлением: "Вот кто чулочницы! Вот где печатались листки!" Дыхание и шопот Феди пьянили и лихорадили Сашу.
– Поняла? Тссс... слушай...
Вновь шуршали слова, и вновь Саша обмирала: "Вот почему он не подходил к дому! Вот какой зарок у него!"
– Надо скорее, слушай...
Сашины руки высохли под пиджаком на широкой спине, она обхватила ими близкую жаркую шею. Федя отвел их.
– Не надо, притти могут, И тебя и мать будут допрашивать. Матери ни слова, будто ничего не знаешь, а сама запомни: познакомились мы прошлым годом на рождестве, на главной улице. Я увязался за тобою, проводил тебя, стали видеться, гулять. Весною поссорились, ты не выходила ко мне. На пасху я зашел с каким-то человеком. Онквартиру снимать, а я-так, чтоб матери глаза отвести и помириться с тобою. Поняла? Ну, повтори, нет, повтори...
Ну, когда познакомились? Где? Вот, дальше...
Саша шевелила губами, гладила Федю, слышала, как подрагивает он от нетерпения, и прижала к его лбу ладонь. Мать два раза окликнула ее и наконец вышла с лампой:
– Да с кем ты тут шепчешься?
Федя опустил руки и отвернулся, но старуха узнала его и улыбчиво заворчала:
– Во-от, нашли время секретничать...
Саша обняла ее, легонько втолкнула обратно в комнату п на задвижку заперла за нею дверь:
– Давай выносить.
Федя нашел за карнизом ключ, без света нашарил в типографии корзины, приподнял их-тяжелы-и отстранил Сашу:
– Я сам, открывай двери, да тихо, тихо...
Он тихо выставил корзины в коридор, оттуда перенес их на крыльцо-и во двор. В переулке раздались шаги и голоса. Саша кинулась помогать Феде, исчезла за сараем и вернулась со скамейкой. Федя стал на нее, через забор спустил на руки товарищей корзины, втолкнул в землю ключ от типографии и до хруста обнял Сашу:
– Так помни: больше ни слова, а то запутают. Ну, до завтра... Да убери скамейку и притруси листьями следы.
Саша гладила полу его пиджака и шевелила губами:
– Ты ж осторожно, Федя, Федя...
– Иди, иди...
Шорканье сапога по забору приглушил дребезг разбитого Коростелевым окна. Товарищи подхватили Федю и повлекли к корзинам:
– Жандармы, надо скорее, а то кинутся сюда искать Луку.
– Берите, ну...
Корзины со скрипом врезались в плечи и поплыли к огородам. Со стороны домика темноту прорвал вопль старухи:
– Саша-а-а! Ломятся 11 Кара-у-улП
Ворота и калитка сыро гудели под ударами звякающих шпорами ног. Сзади и с боков чавкала земля, чудилось набегающее хриплое дыхание погони, и темнота забилась в глазах...
XV
– Стой! Кто такие?!
– Рабочие с поезда!
– А куда идете?
– На Собачий край. Не тяни, нам с зари на работу.
Твердые голоса, пиджаки и кепки успокоили сторожа.
– Да я разве не понимаю? Только уж больно тут ворье пошаливает.
Потным от натуги спинам стало легче, и корзины закачались в сторону окраины. В глухом, потонувшем в грязи переулке Федя увидел у ворот женщину в платочке и сказал ей:
– Здорово, от Фомы поклон привезли.
– Спасибо, Потап, заходите во двор.
Женщина велела поставить корзины на дрова и почти вытолкала всех за ворота:
– Уходите, да по одному и врозь, врозь...
Федя вышел последним, шепнул товарищам:
– Шагайте, я останусь, - и прижался к забору.
Чавканье грязи под ногами товарищей отдалялось, черные кепки мелькали на мутном зареве далеких огней и по одной скрывались за углами. Федя прошел вдоль домов по одной стороне переулка, затем по другой и опять припал плечом к забору: "Хорошо". Во дворе раздались шаги -и голоса, захрустели корзины, за домом затрещал забор. "Дальше переправляют", улыбнулся Федя. За ворота выбежала женщина и настороженно приблизилась к нему:
– Что, нализался, к забору льнешь?
– Это я, я; остался проверить, не привели ли шпиков, - шепнул Федя, протягивая руку.
Женщина недоверчиво приблизила к нему глаза и хмуро шепнула:
– Здесь живут не маленькие.
– Вижу, - усмехнулся Федя, но женщина оборвала его:
– Напрасно видите. Убирайтесь отсюда, да стороною, стороною...
Федя потупился, передвинул ушедшие в грязь ноги и побрел на фонарь газового завода: "Молодец тетка!"
Окраина утопала в жидком месиве, не шевелилась и уходила в сон. Сквозь окна прорывались мужские голоса, детский плач и выкрики женщин.
Федя месил в мутных полосах света грязь и усмехался Фоме: "Что, чортушка? А ты решеткой пугал. Погоди,наша машина еще застучит".
Из-за угла выплыла мощеная улица. Здесь, в свете фонаря, Федя осмыслил, что беда была над головою, рядом, а теперь ее нет, теперь... Федя вскинул голову и остановился: теперь нет "границы", теперь Саша будет помогать ему...
Ощущение ломоты в намятых корзиною плечах схлынуло, и он выпрямился. Завтра надо поговорить с Фомою и итти на дачи искать новую квартиру. Там типографию можно спрятать так, что никто не найдет. Удача все делала простым, ясным, а мысль, что в доме Саши роются жандармы, что типография ушла из-под их носа, вызывала смех.
Федя крякнул: "Пускай поищут-посвищут!" - и стал думать об отце. Согласится ли он покинуть дом, осокорь и перейти жить в бывшую типографию? Дальше от завода.
Надо посоветоваться: может быть, удобнее старухе и Саше перейти на слободку? Места всем хватит.
Пересекая главную улицу, Федя свернул в фруктовую лавку, купил винных ягод, халвы, яблок и лимон, всю дорогу размахивал кульком и подмигивал темноте: "Спит, небось, а я с миной к нему".
Слободка затихала, только в трактирах и пивных было еще людно. Федя осторожно вошел во двор, вытер у сарая сапоги, на носках поднялся по ступенькам, железкой открыл дверь и зажег лампу. Отец держал руку на зажившей ноге и похрапывал. Федя бесшумно поставил самовар, накрыл стол, выложил на тарелки сласти и подошел к отцу:
– Вставай инжир и халву есть.
Старик глянул на него, протер глаза и вскочил:
– Ой, чего ты забаловал?
Федя заварил чай, налил стаканы и выкрикнул:
– Женюсь!
Старик спустил с кровати ноги:
– Ну-у? Федюк, да комар тебя забодай! Вот это дело о-о, дело-о! А мать-то дуреха не дождалась...
Глаза отца стали влажными. Он сделал вид, будто ожегся чаем, долго дул на блюдце и тихо спросил:
– Что ж, на той, что к заводу прибегала? Белобрысенькая такая...