Минута после полуночи
Шрифт:
Плечи хозяйки опустились, из-под маски сильной самодостаточной бизнес-леди вдруг проступило лицо древней, страшно уставшей от жизни старухи. Алимов испугался, что Маргарита Аркадьевна расплачется, потому что не представлял, чем должна плакать подобная женщина — разве что серной кислотой. Но Туманова подняла на Алимова совершенно сухие глаза, и он понял, что плакать эта дама разучилась давно и окончательно.
— Я жалею только об одном: что в ту ночь ушла из дома. Нужно было взять за шкирку эту малолетнюю шлюшку и выбросить обратно, на помойку. И Витя не стал бы возражать, он к тому времени наверняка все понял, только силы не имел, чтобы от нее избавиться… Жаль, что все понимаешь так поздно, когда ты уже никому не нужна.
Туманова закинула руки за голову и потянулась. Страшная старуха снова спряталась под маской благополучной ухоженной женщины.
— Жизнь устроена ужасно нелепо, — сообщила она Вадиму Александровичу с веселой улыбкой. — В молодости это забавляет, в зрелости — раздражает, а в старости… — Маргарита Аркадьевна обеими руками взъерошила кудряшки на голове: — Да какая разница, что ты думаешь в старости! Кому это, в сущности, нужно! — Она сняла с шеи цепочку, на которой висел маленький мобильный аппарат, потыкала в кнопочки и велела хозяйским тоном: — Варя, принеси мою замшевую сумку, с которой я вчера выходила в город.
Прибежала запыхавшаяся горничная, подала хозяйке маленькую замшевую сумочку и так же быстро скрылась. Туманова порылась внутри, вынула связку ключей, положила их перед гостем.
— Вот. В чужой квартире я, разумеется, не была. Не успела. Но я надеюсь, что вы это сделаете сами. Миру это не вернет, но, может, хотя бы Никита в живых останется. Хватит ей смерть вокруг себя сеять.
Туманова повесила телефон обратно на шею и аккуратно расправила складки блузки.
— Она роковая женщина? — спросил Алимов, не прикасаясь к ключам. Он еще не решил, имеет ли право их взять. — Хорошо, допустим, Мира ее шантажировала, за что ее и убили. Зачем ей убивать Красовского?
— Как это? — не поняла хозяйка.
Алимов первый раз увидел, как она удивилась.
— Голубчик, это же яснее ясного! Ирка его ненавидит!
— И живет с ним?
— Затем и живет, чтобы убить!
— А он? Знает, что женщина, с которой он живет, пытается его убить, и продолжает с ней жить? Это же абсурд!
— Конечно! — подтвердила Туманова, не раздумывая. — Люди очень часто совершают абсурдные поступки из чистой самонадеянности. Была, к примеру, у меня знакомая семья — чудные люди, работали укротителями в цирке. Так вот они держали дома живого льва. Кормили кашей и молоком, водили гулять на поводочке… Поначалу все шло благополучно. Но как-то раз их сын, играя со львом, позволил ему себя поцарапать… — Маргарита Аркадьевна сделала многозначительную паузу. — Вы понимаете, что это значит?
— Запах крови, — произнес советник.
— Вот именно. Отца лев убил сразу, с матери сорвал скальп. Девочку изуродовал на всю оставшуюся жизнь. А мальчик успел убежать и запереться в ванной. И несколько часов сидел и слушал, как огромный обезумевший зверь бросается на дверь, пытаясь ее сломать. Сейчас он почти не выходит из клиники неврозов. — Туманова вздохнула. — Грустная история. Как вы думаете, зачем этим милейшим людям понадобилось держать дома хищника?
— Они надеялись его приручить.
Туманова подняла палец.
— Вот! Доказать, что возможно совместное существование человека и зверя! И Никита надеялся! Только напрасно.
— Но за что? За что она его ненавидит? — повторил советник. — Смертельная ненависть без причины? Так не бывает!
Туманова снова широко раскрыла глаза.
— Так вы ничего не знаете? — сказала она медленно и вдруг расхохоталась. — Боже мой! А я-то с ним серьезную беседу веду! Дорогой мой, да ведь это отец Никиты был виновником аварии, в которой погибли Иркины родители! Ай-яй-яй, как непрофессионально! А еще сыщик!
Она снова залилась искренним девичьим смехом. Проклиная себя, Алимов молча встал и раскланялся. И всю обратную дорогу его преследовало воспоминание о безудержном молодом смехе, от которого краснели уши и ходили на скулах твердые шарики желваков.
Москва, ноябрь 1884 года
Горничная оглядела длинный коридор. Повернулась боком, чтобы большой поднос с чайными принадлежностями не мешал подслушивать, и приникла ухом к деревянной створке.
Слов разобрать не удалось — только редкие женские всхлипывания. Мужчина заговорил негромко, горячо, словно пытался утешить плачущую даму. Горничная затаила дыхание, но тут на лестнице послышались шаги. Она отпрянула от двери, постучала и вплыла в номер.
Чтобы оценить обстановку, хватило одного опытного взгляда. Вид у гостей вполне приличный. Дама даже шляпку не сняла. На стул небрежно брошено легкое мужское пальто и шляпа, женская меховая накидка аккуратно повешена в прихожей.
Мужчина поднялся навстречу горничной, а дама торопливо отошла к окну. Обхватила себя за плечи и замерла, разглядывая неуютную мокрую улицу.
Горничная опустила поднос на столик возле дивана и бросила еще один взгляд на даму у окна. Послышались какие-то приглушенные звуки — словно дама что-то напевала, не раскрывая рта. Мужчина громко кашлянул, и пение смолкло.
— Я позвоню, если что-то понадобится, — сказал он.
Делать нечего, пришлось уйти. Едва слышно повернулся ключ в замке.
Интересная парочка. Зачем в «Лоскутную» приезжают мужчины и женщины, понятно без объяснений. Однако не похоже, чтобы завсегдатаи люкса приезжали… за этим.
Начнем с того, что кровать в номере никогда не разбирается. Постельное белье и полотенца в ванной люкса после этих гостей можно не менять. Все нетронуто, все сверкает чистотой и свежестью.
Мужчина просто красавец. Высокий, статный, осанистый. А какие у него глаза! Синие, обрамленные длиннющими черными ресницами! Ни одна женщина от таких глаз не отказалась бы.
Мужчина всегда приезжает первым. Записывается в книге постояльцев как «Иван Данилов».
Записавшись, таинственный гость берет ключ от люкса, поднимается на второй этаж и запирается в номере.
Дама является чуть позже. Лица разглядеть не удалось ни разу: со шляпки свисает плотная вуаль. Наверное, красивая: уродину такой мужчина утешать не станет. Как-то раз дама на ходу сняла перчатку, и горничная увидела тоненькое обручальное кольцо, надетое на левую руку. Либо вдова, либо католичка.
Время в хлопотах летело незаметно. Вот женщина под вуалью спустилась по лестнице, прошла мимо горничной, оставив за собой нежный запах ландышей. Огляделась кругом и быстро пошла вдоль домов, опустив голову. Заинтересованная горничная бросила полировать входную дверь, вышла на тротуар и проводила даму долгим взглядом.
Таинственная незнакомка обошла гостиницу, завернула за угол и направилась к щегольской коляске, ждавшей ее возле магазина дамского белья. Кучер, дремавший на облучке, сидел спиной к входу и не мог видеть, откуда вышла его хозяйка.
Незнакомка села в коляску, тронула кучера за локоть. Тот мигом проснулся, засуетился, подхватил вожжи, зачмокал губами… Отдохнувшие лошади резво взяли с места, коляска набрала скорость и скоро исчезла из виду.
Утешитель появился в гостиничном холле спустя пару минут. Бросил на стойку ключ от номера, выскочил на улицу, размытую утренним дождем, и начал оглядываться в поисках извозчика. Хорошо одетый немолодой господин, проезжавший мимо, удивленно воскликнул:
— Дмитрий Данилович, голубчик! Какими судьбами?
Пролетка остановилась. Таинственный красавец неожиданно побледнел — словно призрак увидел. Горничная навострила ушки и с удвоенным усердием завозила тряпкой по влажному дверному стеклу.
Незнакомец… нет, теперь уже знакомец, взял себя в руки и притворился обрадованным:
— Александр Карлович! Вы-то как сюда попали?
Пожилой господин знаком пригласил красавца в пролетку. Тот уселся напротив знакомого и, не оборачиваясь, толкнул кучера в спину. Пролетка тронулась с места.
— Как вы оказались в этих местах? — повторил он, стараясь говорить весело.
— Заезжал проведать Цезаря Антоновича, — объяснил генерал. — Он сегодня не явился на занятия, говорят, заболел.
Дубов перевел дух.
— Вы имеете в виду господина Кюи? [15] И что же с ним?
Генерал махнул рукой.
— Возраст, голубчик, возраст! Никуда не денешься!
— Цезарю Антоновичу не больше пятидесяти лет, — возразил Дубов. — Какой же это возраст? Расцвет!
— Кому как повезет, — ответил генерал и задумался, опустив подбородок в меховой воротник.
Дубов незаметно перевел дыхание. Он действительно очень испугался, увидев генерала. Не за себя — за Катю! Но, кажется, Александр Карлович ничего не подозревает. Нечистая совесть, вот как называется его испуг! Хотя, с другой стороны, с чего доктору опускать глаза? Между ним и Катей нет ничего недозволенного!
«Еще скажи, что ты ее любишь исключительно братской любовью», — язвительно высказалась совесть.
Дубов невольно покраснел. Не братской. Но он прекрасно понимает, что Катя не нуждается в пошлом приключении на стороне. Ей сейчас нужен настоящий друг, которому можно выговориться и поплакаться. Незавидная роль для влюбленного мужчины, но он на нее согласен. Он на все согласен, лишь бы видеть ее хотя бы изредка…
— Так вы мне не ответили, — прервал молчание генерал. — Каким ветром вас занесло в эту гостиницу? Не самое респектабельное заведение в Москве.
— Вызвали к больному, — ответил Дубов первое, что пришло в голову.
— А где же ваш саквояж?
Дмитрий Данилович почувствовал, как уши заливает горячая волна. Он приподнял брови и огляделся, словно разыскивая несуществующие докторские принадлежности.
— Надо же, забыл в номере! Вот ведь растяпа!
Он весело рассмеялся, с ужасом чувствуя, как фальшиво и неискренне звучит его смех.
— Вернемся? — спросил генерал и поднял трость, чтобы постучать извозчика по спине. Дубов удержал его руку.
— Пошлю слугу. Я дал больному снотворное, не стоит сейчас его беспокоить.
— Как угодно, — не стал спорить генерал. — Кстати, я не спросил, куда вас отвезти.
Дубов пожал плечами.
— Все равно. Дело сделано, день свободен… — Он хотел добавить, что может сойти прямо здесь, но генерал неожиданно попросил:
— Голубчик, сделайте одолжение, отобедайте у меня.
Дубов замялся. Ему не раз случалось обедать с рогатыми мужьями: светские отношения, ничего особенного в этом нет. Однако сейчас согласиться было трудно, хотя генерал к категории обманутых мужей не относился.
— Прошу вас, — настаивал генерал. — Очень не хочется сидеть за столом в одиночестве.
— С удовольствием, — пришлось ответить доктору.
Впрочем, за столом они сидели не вдвоем, а втроем. К мужчинам присоединилась Мария Викентьевна, исполнявшая обязанности хозяйки.
Трапеза проходила в молчании. Изредка генерал через силу ронял какую-нибудь вежливую фразу, Дубов и Мария Викентьевна с готовностью отвечали. После чего снова воцарялась тишина.
В завершение обеда подали кофе с коньяком. Дубов с неприятным удивлением отметил этот факт — раньше, при жизни Елизаветы Прокофьевны, генерал не пил ни того, ни другого.
— Александр Карлович, будьте осторожны, — предупредил он.
— О чем вы? — не понял генерал. — Ах, это… — Он усмехнулся, разлил коньяк по рюмкам, приподнял свою и одним движением опрокинул ее в рот.
Дубов осторожно пригубил благородный напиток, не спуская с хозяина озадаченного взгляда.
— Давненько вы у меня не были, — заметил он как бы между прочим, возвращая рюмку на стол. — С одной стороны, я рад, что в этом нет нужды, с другой, все же немного беспокоюсь. Может, заглянете завтра, часиков в двенадцать?
— Нет, — ответил генерал с улыбкой. — Не загляну. Поздно спохватились, милый доктор, меня уже не остановить. Как это говорят на Руси… — Генерал приложил руку к морщинистому лбу, нахмурился и вдруг просиял: — О!.. Вспомнил! «Старый дурак вразнос пошел!»
Он засмеялся, взглядом приглашая гостя присоединиться к веселью. Однако Дубов смеяться не стал.
— Что с вами, Александр Карлович?
— Ничего особенного, — продолжая смеяться, ответил генерал. — Просто захотелось молодость вспомнить.
— Не с больным же сердцем! — начала Дубов, но хозяин его перебил:
— Именно с больным сердцем! От него все глупости, милый доктор. — Генерал взял с колен разложенную салфетку, скомкал и бросил ее на стол. — К врачам я больше не поеду — незачем. Быстрее отмучаюсь.
С этими словами генерал вышел из комнаты. Мария Викентьевна скользнула за ним и почти сразу вернулась:
— Александр Карлович просит его извинить. Прилег отдохнуть.
— Что с ним? — спросил Дубов, вставая. — Сильно плох?
Мария Викентьевна отвела взгляд.
— Не так, чтобы очень… Иногда сердце пошаливает.
Дубов покачал головой.
— По крайней мере, лекарство принимает? Те порошки, что я выписал?
Мария Викентьевна оживилась.
— Слава богу, принимает. За этим я слежу.
— Не больше одного в день! — предупредил Дубов. — Помните об этом! Что ж, Мария Викентьевна, мне, пожалуй, пора. Не провожайте, я дорогу найду.
Он поклонился, вышел из комнаты и спустился в холл. Велел слуге принести пальто и шляпу, а сам подошел к зеркалу, висевшему на стене, рассеяно провел рукой по волосам.
Хлопнула входная дверь, и в прихожую вошла Катя. Увидев Дубова, она замерла, глядя на гостя тревожными глазами.
— Все в порядке, — негромко сказал Дмитрий Данилович. — Я встретил генерала возле гостиницы, и он пригласил меня на обед.
— Меня не видел? — шепнула Катя белыми от страха губами.
Дубов покачал головой и взял ее за руку, но Катя вырвалась. Дубов оглянулся. На широкой лестничной площадке стояла Мария Викентьевна.
— Что ж, была рада вас повидать, — быстро сказала Катя. — Заезжайте чаще.
Дубов поклонился дамам и вышел. Его преследовал взгляд женщины в черном платье — изумленный, встревоженный.
14
Певуче (итал.).
15
Ц. А. Кюи (1835–1918) — русский композитор. Долгое время преподавал в Инженерной академии.
Щелчок по носу…
Щелчок по носу — отличный рабочий стимул.
Две недели, прошедшие после посещения Тумановой, советник провел в состоянии лихорадочного возбуждения. Собирал документы, обзванивал знакомых в поисках нужной информации, льстил, интриговал, платил, обещал помочь и просил о помощи. Помощники похудели, разбирая документы, кипами сваленные на рабочем столе патрона, сверяя даты, суммы и движения по счетам подозреваемых. Особенно много возни было с газетами полуторагодовалой давности. Найти информацию, нужную патрону, удалось не сразу.
Алимов рассвирепел и пообещал засадить помощников за переводы иностранных газет, если они разучились читать по-русски. Помощники лишились сна и даже разговаривать начали шепотом. В таком состоянии своего уравновешенного начальника Роман с Леночкой не видели никогда.
— А еще сыщик! — скрипел себе под нос Алимов, когда глаза закрывались от усталости, а мозги отказывались соображать.
Действовало — лучше некуда.
За две недели он собрал об игорном короле подробную информацию, и многое встало на свои места. И полнейшая внутренняя обособленность, и странная манера говорить короткими рублеными фразами, и привычка автоматически прикрывать ладонью правую щеку. Именно так должен вести себя человек, которого насмешница-судьба прокатила на своем опаснейшем аттракционе «восстань из мертвых».
Отец Красовского не получил внятного образования, хотя был разносторонним парнем. Рисовал в модном лубочном жанре, писал стихи, пел. Собственно, этим и жил — его мазня неплохо продавалась. В начале семидесятых до Москвы докатилась идеология хиппи и очень быстро вошла в моду. Философия свелась к массовым пьянкам под гитарные переборы и чтению дилетантских стихов.
До воспитания сына у родителей не доходили руки, поэтому Никита рос сильным, цельным и на удивление правильным. Так иногда случается с детьми безответственных родителей, которые вынуждены сами пробивать себе дорогу в жизни.
Иногда, впрочем, родители вспоминали о сыне. Так случилось в роковой день 17 сентября 1980 года, когда они взяли с собой Никиту на большой загородный пикник.
Фотографию пятнадцатилетнего Никиты в истории болезни Алимов смотреть не стал: поверил хирургу на слово («Ужас, просто ужас!»). Семидесятилетний пенсионер прекрасно помнил мальчишку, в один момент потерявшего родителей, сияющие впереди перспективы и симпатичную внешность.
Однако мальчик продемонстрировал упорство и волю. Выжил, терпеливо перенес многочисленные операции, не ныл, не жаловался… только все время требовал зеркало.