Чтение онлайн

Челядь как социальный термин — многозначное слово. Устойчивым элементом смысла его являлось понятие о несвободных (лично) людях, которые живут «при доме» владыки, отличаясь от прочих лично зависимых лиц. Такова неизменная, постоянная часть значения термина. Она сохранялась до недавнего времени, и уже в «Домострое» челядь — просто слуги при доме, может быть, и лично свободные люди. Кстати, о «Домострое»; как известно, первая часть этого исключительно интересного памятника средневекового быта написана попом Сильвестром, вернее, он создал компиляцию из книжных сентенций. По стилю эта часть резко отличается от второй — бытовой, деловой, житейской, без книжной вычурности. Но там, где в первой части упоминаются «чада и домочадцы», во второй настойчиво говорится о «детях и людях», а «людей» до старинке назовут иногда челядью («как челядь кормити по вся дни»); челядь, таким образом, — «свои» люди.

Б. Д. Греков обратил внимание на то, что в Древней Руси употребление слова челядь пересекалось со словом люди, все зависело от социального ранга говорящего или от его позиции. На рубеже XI и XII вв. Владимир Мономах об одном эпизоде своих походов сказал: «Изъехахом город [взял приступом Минск, столицу князя Глеба] и не оставихомъ у него ни челядина, ни скотины» (Лавр. лет., л. 81б), т. е., другими словами, не оставил никого и ничего. Суффикс единичности не случайно стоит при словах челядь и скот, выражаемые ими понятия все-таки различает благоверный князь. Но когда Глеб Минский совершил подобный «изъезд» на самого Владимира Мономаха, Владимир выражается иначе: Глеб «оже ны бяше люди заял» (Лавр. лет., л. 82б). Люди и челядь — «свои» и «чужие» — противопоставлены так же, как своя дружина чужой чади (Лавр. лет., л. 82б): тоже дружина, но другого князя, не моя. Летописец же в описании аналогичного события, со своей точки зрения, употребляет другое — наиболее привычное — слово: «Владимер же и челядь ему вороти, што была рать повоевала» (Ипат. л., л. 292б). «Моя дружина» и «мои люди», но «твои челядь и чадь» — таково разграничение, весьма существенное для понимания вассальных отношений. Некое равенство и относительная свобода в осознании своей связи с соратниками и подчиненными, но со стороны, извне, эти равенство и свобода представляются подчинением и зависимостью; иерархия отношений вполне ясна: челядь и чадь — младшие в отношении к старшему, а не равные ему «люди» или «други». Однако важно, что в реальном быту люди и челядь — одно и то же. В «поучении» Мономаха, в летописи, в древнейших договорах с греками челядин — не обязательно раб (Греков, 1953, с. 165—166), но и люди — не совсем свободные члены общества. Как бы ни блуждало слово в лабиринтах истории, оно всегда сохраняет исконный свой смысл. Какое же исходное значение несло в себе слово челядь?

Это слово известно всем славянским языкам, является собственно славянским, на что указывает и славянский суффикс – яд(ь). Корень в нем тот же, что в словах человкъ или колно (при разных ступенях чередования гласных в корне). В арийских языках этот корень обозначал "род", в греческом t'elos "толпа", в литовском kilt'is также "род", и даже кельтское clan относят сюда же, к этим корням (Фасмер, IV, с. 330; ЭССЯ, вып. 4, с. 40—42). Разница между собирательным челядь и «несобирательным» человкъ лишь в степени самостоятельности лица: челядь — младшие, меньшие члены рода, человкъ — отдельный, полный силы, более или менее самостоятельный мужчина; во всем остальном и челядь, и человек — одинаково члены рода (санскритское k'ulam "род"). По-видимому, Б. Д. Греков был прав, поставив в один ряд славянское челядь и греческое la'os, латинское populus — "народ". Челядь — весь народ, который находится с хозяином и при хозяине и, следовательно, от него зависим. Последовательность в развитии значений этого слова хорошо изучена (Львов, 1975, с. 234): исконным является значение "поколение, потомство рода", "дети как члены семьи", т. е. "мальчики, малолетние члены рода". Затем значение расширилось: вообще "все члены семьи"; еще позже, с изменением социального быта, — "слуги, наемные работники при доме" и, наконец, — "домочадцы, прислуга, дворовые" уже в новое время. Зависимость челяди от главы дома — явление классового общества, она возникла достаточно поздно, хотя в древнейших славянских текстах (в большинстве своем переводных) известно только третье из указанных значений, новое для славян ("слуги, наемные работники при доме"). Пленник, входивший в большую семью патриархального типа, становился челядином, но это не раб, а зависимый человек, поскольку он младший член этой семьи. Такое значение слово имело только у восточных славян, было особенностью их языка и потому, скорее всего, отражало реальные отношения людей (Львов, 1975, с. 236). Каждый славянский язык по-своему распорядился смыслом этого социального термина: у болгар и сербов до сих пор челядь — "семья", в польском — "домочадцы", а в украинском челядин — "взрослый сын".

Развитие феодального общества потребовало обозначений для новых отношений между людьми. Все более дробился «мир» и «род»: выделялись новые группы зависимых людей. Возникла нужда и в общем слове, которое могло бы обозначать всех зависимых лиц в отличие от свободных и вольных. Собирательное по смыслу и архаичное по стилю слово челядь годилось для этого как нельзя лучше. По тому, кто включался в состав «челяди», со временем стали судить о степени свободы человека. Беда только в том, что мы достоверно не знаем, когда и кого именно включали в такую челядь. На основании разных источников историки всегда колебались, но и один из них в разное время мог сказать: рядович, смерд и холоп — все это «челядь» согласно древнейшей «Русской Правде» (Греков, 1953, с. 149), но поскольку в пространной редакции этого памятника говорится и о свободных смердах, то «смерд вряд ли входил в челядь, как холоп и рядович» (там же, с. 170).

По-видимому, челядь никак не была связана ни со смердом, ни с холопом, которые трудились на земле. Место челяди всегда при доме, в господском дворе. Потому-то в качестве «родового слова» для обозначения дворовых и придворных не годилось и слово холопъ. Историк постоянно затрудняется, если нужно указать родовое (самое общее по значению) слово-термин, выражающее зависимость человека: то это холоп, то челядь (Зимин, 1973, с. 66 и 101). В разных редакциях «Русской Правды» и раб обозначается по-разному: в ранней редакции — как челядь, в поздних — холопъ (Греков, 1953, с. 188); вряд ли за этой меной слов скрывается реальное распределение степеней зависимости: холоп — не челядин. Изменение же терминов объясняется просто. Прежняя ценность «домашнего раба» понизилась: важнее стал раб, обрабатывающий пашню, заменявший в этом хозяина-господина. Челядь осталась при доме, а холоп вышел в поле; и когда это случилось, слово челядь навсегда сузило значение, известное нам и теперь как историзм: "дворовые слуги помещика" и переносно — "приспешники" или "прислужники".

Издавна известна пословица: «и медом не пои, только смердом не брани!». Сравнение похожих по смыслу высказываний дает интересные результаты. В 1100 г. князья требуют от Ростиславичей: «а холопы наша выдайте и смерды!» (Лавр. лет., л. 92б). Смерды — не холопы, но в чем-то схожи, иначе не упомянули бы их в одном контексте. Пятьсот лет спустя иностранец записал в Пскове признание местного жителя: «Смердом слыть мн не хочется, дворянином слыть много надоб» (Фенне, с. 212); смерд противопоставлен здесь дворянину: прослыть смердом не очень приятно, казаться же дворянином — дорого обойдется! Еще полвека спустя в «Уложении 1649 года» зафиксировано полное отсутствие смердов в социальном составе России; вот что сказано в отношении беглых женок: «а быти им у того, у кого они въ холопств или во крестьянств родилися» (Улож. 1649 г., с. 82); смерд превратился в крестьянина.

Смерд и холоп в течение столетий шествуют рядом. В договоре Владимира с болгарами последним запрещалось торговать со «смердиной» и «огневитиной», т. е. со смердами и челядью (Юшков, 1949, с. 112). «Русская Правда» за убийство смерда и холопа назначает одинаковую пеню. В 1175 г. и неоднократно позже ростовцы высокомерно называют Владимир пригородом Ростова, а владимирцев — своими холопами и смердами (Ипат. лет., л. 210б). В договорах Новгорода с Русско-Литовским государством запрещается принимать жалобы на хозяина со стороны смердов и холопов, всегда требуется выдача бежавших за рубеж смердов и холопов (Юшков, 1949, с. 112).

Из сопоставления множества текстов выясняется, что слово смердъ сохранялось с XI по XVII в., в то время как понятие «холопство» постоянно изменяло свою терминологию: огневитина — челядь — холопъ (от собирательной множественности — к простой собирательности без выделения лица и, наконец, с развитием феодальных отношений —к выделению отдельной личности). Смерд изменяет свой статус только в XVII в. — он становится крестьянином или мужиком. «Господствующим можно назвать мнение, что слово смерды означает всю массу сельского населения» (Пресняков, 1909, с. 202). Позже слово исчезает из лексикона.

Чем важнее в социальном смысле слово, тем загадочнее оно по происхождению, смьрдъ в числе таких слов. Как только ни объясняли корень этого слова! Вслед за Н. Я. Марром, не свободным от использования случайных созвучий, находили родство слова смьрдъ с мордовским или чувашским корнем, который обозначает мужчину родного племени; отсюда следовал вывод: смерды — термин, оставшийся от «доисторического» населения Восточной Европы (Воронин, 1925, с. 48; Мавродин, 1945, с. 165). Позже был сделан и другой вывод: смерд —крестьянин местного происхождения, «колониальный, в сущности, элемент», которого киевские князья застали в эпоху усиленной колонизации верхнего Поволжья, приобщения его населения к благам христианской культуры; напомним, в частности, что «Русская Правда» ставила смерда наравне с холопом (Романов, 1947, с. 117—120, 129). Слишком доверчиво принимает историк свидетельства христианского писателя.

Превратив часть корня в приставку, из слова смердъ можно получить форму съ-мьрдъ; подобно тому, как есть слова съ-путник, со-ратник, со-сед, возможен и съ-мерд — термин далеких скифских времен, когда существовал ритуал убийства приближенных умершего князя, которых превращали в «со-мертвецов» (Рыбаков, 1981, с. 227, 233). Фантастично, хотя и образно. Мало похоже на правду: что же это за класс людей «со-умирателей»? Что за приставка в древнейшем слове? Подобных фантастических предположений было множество в XVIII в. Для А. Шлецера «смердъ — foetor; merda» (Шлецер, 1874, с. 471), т. е., попросту говоря, "вонь, зловоние"; В. Н. Татищев слово смердъ переводит как «подлость», поскольку «подлым» в XVIII в. называли податное население, чернь (Тихомиров, 1975, с. 178). Зависимость слова от глагола смьрдти не осталась в секрете и для этимологов (Фасмер, III, с. 684—685), поскольку и в литовском есть слово smirdas "тот, кто воняет". В последнем отражено уже не историческое, не социальное и даже не фантастическое, но чисто этическое представление о древнем крестьянине, который трудом и потом кормил весь мир. Однако дело в том, что сам глагол смердеть вторичен по образованию, а литовское слово, скорее всего, заимствовано у славян: ср. в украинском и белорусском смерд "крестьянин", в полабском и польском smard "крестьянин". Северное славянское слово смердъ встречается, однако, и в древнеболгарских текстах, например, в XI в. смръдъ — oiktras t'yches, т. е. "человек горестной судьбы": «любо убогъ есть — любо богатъ, любо сановитъ — любо смръдъ» (Супр. рук., с. 101); смръдъ здесь — обойденный судьбой, обделенный удачей человек.

Лингвисты предложили другую этимологию этого слова. Смьрдъ из *(s)mer-d — из корня с первичным значением "дробить, вертеть, двигать", что подтверждается множеством соответствий в других родственных славянских языках (Львов, 1975, с. 243). Собирательное имя смьрдь дало в числе других определений прилагательное мужского рода смьрдъ — такой, кто трудится в поле на пашне, «дробит» землю, двигая сохой. Это крестьянин-земледелец, который и в древнейших летописях всегда показан обязательно с сохой да с лошадью: «хочемъ погубити смерды и ролью [пашню] имъ» (Лавр. лет., л. 93б), «оже то начнеть орати [пахать] смердъ» (Лавр. лет., л. 93б). По всей Восточной Европе разбросаны названия деревень, урочищ и других мест, на которых жил, по которым прошел своей сохой древнерусский смерд. Название Смерди и ему подобные всюду (Рыдзевская, 1936, с. 5—10), и странным бы было называть таким образом поселения, если бы смерды были холопами. По-видимому, смерды были свободными крестьянами. Прочие характеристики смердов изменялись в зависимости от изменения социально-экономических отношений, а это и создавало трудности в истолковании называющего их слова, вызвало колебания историков в точном определении социального статуса смерда.