Чтение онлайн

Император Александр перестал плакать и замер, а вежливый мальчик поравнялся с ним, улыбнулся и пожелал ему доброго утра. И тут же ноги мальчишки зависли над полом: дядюшка схватил его за грудки и стал трясти как осеннюю оливу. Из посиневших от гнева губ порфироносного дядюшки вырывался пронзительный визг рыночной торговки, у которой украли выручку:

— Доброе утро?! Доброе?! Тоже смеешься, тоже издеваешься?! Думаете, ни на что не способен император?! Замышляешь один править, когда меня не будет?! Не бывать тому! Мамашу твою, блудницу, — в монастырь, навечно! А тебя… Стража, этериарха сюда! Чтоб не улизнул! Отродье блуда! — Император визжал, не обращая внимания, что там лепетал обмеревший мальчишка.

Внезапно Александр отпустил племянника, медленно опустился на мозаичный пол, закрыл лицо руками и затрясся в рыданиях. Сорокалетний император часто переходил от ярости к слезам.

…Когда Хелгар, вытянувшись в струнку, предстал перед императором, Александр, не отнимая левой руки от лица, обессиленно махнул унизанной кольцами правой:

— Отведешь… оскопить. Немедленно.

Потрясенно замерли все, переглянулись даже привычно бесстрастные слуги. По византийским законам скопец не может занимать трон — об этом знали в Константинополе все, до последнего нищего юродивого у Святой Софии.

Начальник варяжской гвардии допустил вопиющее нарушение устава: он заколебался.

Внезапно резко растворились створки высоких дверей, и в зал влетел запыхавшийся патриарх Николай — в развевающемся простом монашеском облачении, с непокрытой головой и кожаных туфлях без задников. По-домашнему. Он ночевал во дворце, в патриарших покоях. Услышав от слуг, что происходит в галерее, Николай понесся туда, раздувая ноздри, как фаворит на Ипподроме, услышавший стартовый гонг.

Тут и впрямь происходило неслыханное.

— Это очень мудрое решение — оскопить сына блудницы Зои, игемон, — выпалил Николай, едва переведя дух. — Но… но боюсь, константинопольская чернь не поймет… всей мудрости этого решения. Константин в глазах толпы — законный Порфирогенитус [129] , наследник покойного императора и богопомазанный соправитель великого василевса Александра. Чернь взбунтуется. А это весьма несвоевременно: на пути к Константинополю — болгарское войско Царя Симеона.

— Войско? Симеона? — спросил император, на мгновение отняв руки от лица, и взглянул на патриарха сомнамбулически. И тут же, словно не вынеся зрелища, закрыл лицо опять.

— Того самого царя, которому совершенно справедливо игемон недавно указал его варварское место. Рисковать мятежом в столице сейчас нельзя, великий игемон.

Александр не обратил на слова Николая ни малейшего внимания, он снова отнял руки от лица и неожиданно крикнул пронзительно высоким голосом:

— Чего ты ждешь, этериарх?! Ты слышал мой приказ?! Или моих приказов здесь не слышат?!

Феодор и Порфирородный Константин, красивый, болезненного вида мальчик с огромными глазами и тонкой шейкой с голубоватыми прожилками, шли бесконечными стадиями колоннад и перистилей внутренних покоев огромного, как город, дворца Вуколеон. Путь в то крыло, где лекарь-египтянин Зарма на холодном белом мраморе привычно освобождал мальчиков и мужчин от бремени пола неимоверно острым аравитянским ножом, был долгим. Об этом египтянине, кстати, ходили также слухи, что он смешивает и продает мгновенно убивающие яды. Хотя об иностранцах всегда злословят! Эхо разносило по Вуколеону гулкие шаги этериарха. Мальчик в красных мягких башмаках ступал совсем неслышно.

— Говорят, они… там… вина дают… крепкого… перед этим… Не так больно будет… — сказал Феодор, с жалостью глядя сверху на аккуратную светлую макушку ребенка.

Мальчишка шел и мучительно думал, куда ведет его этот варвар, и что с ним собираются делать. Он смотрел сердито, но злился не на варвара: как посмел дядя так грязно говорить о нем и его матери, да еще при всех!

При воспоминании о матери у императора предательски защипало в глазах. Он знал, что этериарх ведет его куда-то, где вряд ли ждет его хорошее, но за суматохой и воплями дяди не понял — куда. Спрашивать варяга Константин считал недостойным императора. Слова этериарха «больно не будет» очень сильно насторожили его, но он держал царственную мину, за которой привычно скрывал неуверенность и страх.

Дидакты Магнавры учили его многим мудреным словам, еще больше слов он узнавал из книг, но вот это слово, «оскопить», — хотя и слышал где-то раньше, но точного значения не помнил.

— У тебя совершенно варварский выговор, этериарх, — сказал мальчишка, не оборачиваясь. Он шел впереди, этериарх — на шаг сзади.

Хелгар-Феодор, наоборот, считал, что греческий выговор его не так уж плох.

— Какой есть!

— Ты должен говорить: «Какой есть, Порфирогенитус Василевс».

— Какой есть, Порфирогенитус Василевс, — грубовато повторил Феодор. — Я ведь что сказать хотел… Тебе сейчас… перед тем как… хозяйство отрезать, вина дадут. Не так больно…

Операцию эту константинопольские лекари выполняли довольно часто, несмотря на то, что даже сильные и здоровые болели после этого долго, а те, кто послабее, — часто умирали от горячки. Однако среди константинопольских аристократов не уменьшалось желающих оскопить своих младших сыновей (старших оставляли для продолжения рода). Скопцы-аристократы обычно делали прекрасную карьеру при дворе, здесь их предпочитали: считалось, что, свободные от плотских желаний и привязанности к собственной семье, они целиком посвящают себя делу.

Мальчишка остановился:

— Хозяйство… отрезать? Почему?

— Повеление твоего дяди, василевса Александра. Оскопить — это значит… избавить тебя от всего твоего мужского… хозяйства, игемон Константин… Туда и идем, к Зарме… Вот оно как… — вздохнул начальник дворцовой стражи.

Побледнев, Константин повернулся и медленно, как лунатик, продолжил путь по бесконечным гулким пустым залам и коридорам. Ноги его заплетались. Феодор тоже замедлил шаг. Наконец мальчишка остановился, обернулся и поднял на этерарха полные слез глаза.

— Я тоже ведь император, как и дядя, даже больше, чем он — я Порфирородный, а он — нет! Поэтому повелеваю тебе, этериарх, выполнять теперь мой приказ: меня не… скопить… так как это все же может быть ужасно больно. А отвести меня к маме, императрице!

Они стояли друг против друга — гигант Феодор и щуплый мальчик, кусавший дрожащие губы и изо всех сил старавшийся «царственно», повыше держать голову, иначе вытекли бы и побежали по щеке предательские слезы.

— Я не видел ма… игемону Зою много дней, и мне не сообщают, где она. Ее нужно оповестить о том, что… что со мной хотят сделать! Она вмешается и не позволит. — Слезы так и норовили переполнить глаза и стечь по щеке.

Феодор молчал.

— Твой василевс приказывает тебе…

По щеке уже вовсю ползла цепочка предательских капель. Уже без смешной своей спеси Константин взмолился:

— Прошу тебя! Во имя Бога, этериарх! Отведи меня к ней!

«Глупый младенец, — думает, будто его несчастная опальная мать или его титул имеют какую-то силу!»

— Мне дан был приказ императором Александром, — строго и немного задумчиво, словно не мальчишке, а себе сказал Феодор. И мысленно прибавил в адрес старшего игемона длинное славянское ругательство. Над мыслями этериарха не имел власти никакой император.