Чтение онлайн

— Так вы тоже играли?

— Да, я стал играть. Целую неделю я беспрестанно выигрывал. Ах! Золото и шелестящие банкноты, которые я приносил домой каждый вечер в течение этой недели! Я выиграл больше, в три раза больше, чем проиграл на скачках! А потом меня постигла неудача.

— Вы проиграли?

— Все, что выиграл, — за одну ночь! Но я не был удовлетворен: на следующий день я снова пошел дальше и проигрывал, проигрывал, проигрывал, пока все, что у меня было, не пошло прахом. И я знаю, почему. Тот старик, с которым я играл, был дьявол. Я знал, что он был дьявол. Я видела это в его глазах.

Он сделал паузу.

Раздался пронзительный свисток кондуктора, ход поезда замедлился. Он прислушался, — он знал, что мы прибываем на вокзал, — он внезапно повернулся ко мне.

— И что же насчет туза треф? — поспешно спросил я. — Старик использовал его?

— Вы не выдадите меня, если я вам отвечу?

— Никогда, — серьезно сказал я.

— Тогда слушайте. Я спрятал его в рукав, потому что был в отчаянии. Я поставил тысячи на шанс срезать его. Все прочие столпились вокруг, держа пари, как все обернется; старик — будь он проклят! — улыбнулся и позволил мне это сделать. Но он видел меня насквозь — он видел меня насквозь! И когда я срезал туза треф, он встал и назвал меня шулером!

Яркая вспышка света хлынула в окна — поезд остановился. Слава Богу! Мы прибыли! Сумасшедший отпрянул при виде ламп и толпы лиц за ними. Я наклонился над дверью и пальцами, которые отказывались повиноваться мне, нетерпеливо нащупал ручку.

— В чем дело? Что такое? — робко спросил он.

— Помогите! — закричал я, выскакивая на платформу среди потока пассажиров. — Помогите! Этот человек сумасшедший!

У барьера стояли двое мужчин, с тревогой вглядываясь в каждое лицо, проходящее мимо. Они оба повернулись, когда я закричал, и один подошел ко мне.

— Где он, сэр? — почтительно спросил он. — Мы ждем его. По телеграфу передали, что он убил кого-то в Н., и он ужасно опасен.

К этому времени мой попутчик отважился выйти и нерешительно стоял у дверцы вагона, не зная, куда повернуть.

Что касается меня, то я мог только указать на него, потому что потерял дар речи; и как только мужчины схватили его, я без чувств упал на платформу.

Морис Дюамель был моим лучшим другом и постоянным спутником в те дни, о которых я собираюсь вам рассказать. Сейчас он живет в Марселе, а я в Лондоне, но расстояние не имеет значения для такой дружбы, как наша. Мы пишем друг другу раз в месяц; и если бы мы снова встретились лицом к лицу завтра, это было бы так, как если бы мы расстались только вчера.

Я подружился с ним в Париже. Наполеон был тогда первым консулом, и англичане сотнями стекались через Ла-Манш к его гражданскому двору — и я среди прочих. Я был молод, довольно богат и любил веселье, разнообразие и приключения. Более того, я стремился к почестям авторства. То есть я написал трагедию, которую освистали, и роман, который вышел из печати мертворожденным. Я не пробыл в Париже и нескольких дней, как явился к Морису Дюамелю с рекомендательным письмом. Он оказал мне сердечный прием. Наша симпатия была взаимной и быстро переросла в дружбу. Он брал меня с собой повсюду; познакомил меня со всеми теми сторонами парижской жизни, которые известны только коренному жителю; и, по сути, дал мне представление о людях и манерах, которые, будучи чужаком, я иначе не мог бы приобрести.

Я думаю, была примерно середина октября, когда я прибыл в Париж. К тому времени, когда приблизился сезон карнавалов, я был знаком со всеми районами столицы и близко подружился с Дюамелем. Я давно предвкушал наступление этого головокружительного праздника, и мой друг обещал сводить меня во многие увеселительные заведения, о которых неискушенный путешественник не найдет упоминания на страницах Галиньяни.

Мы купили билеты на первый большой Бал-маскарад в Опере за целых три недели до этого; и я с мальчишеским тщеславием посвятил себя изобретению великолепного и фантастического домино, которое, как я льстил себе, должно было привлечь всеобщее внимание, где бы я ни появился. Даже костюмер, под руководством которого это должно было быть сделано, признался, что мой дизайн оказался совершенно оригинальным.

Я уже некоторое время замечал, что Морис стал менее жизнерадостным, чем когда я впервые встретил его. Он больше не разделял моих радостных ожиданий грядущего веселья. С каждым днем он становился все бледнее и подавленнее, и вздыхал, когда я говорил о Бале в Опере. Наконец наступил вечер, когда его меланхолия стала настолько очевидна, что я почувствовал, — я могу рискнуть попытаться узнать ее причину. Это был вечер дня, предшествовавшего Карнавалу, и мы пили кофе в моих апартаментах.

— Морис, — сказал я, — вы несчастливы. У вас какие-то тайные проблемы.

Он покачал головой.

— Тьфу, — сказал он, — это ничто — результат учебы — поздних часов — скуки.

Но от меня было не так-то легко отделаться.

— Я знаю, есть нечто большее, чем это, — серьезно продолжал я. — Скажите, Морис, я имею некоторое право на ваше доверие?

— Eh bien, — сказал он, и слабый румянец пробежал по его лицу. — Видите ли, я… влюблен. Влюбленный — несчастный — погруженный в сомнения — обеспокоенный неизвестностью и… теперь вы знаете все!

Я не узнал даже половины, но больше ничего не мог из него вытянуть, и вскоре после этого он поспешил прочь, пообещав заехать за мной следующим вечером в восемь часов, чтобы мы могли вместе пойти в Оперу.

Наконец наступил следующий день, и Карнавал начался. Мое элегантное домино, мое изобретение, мое детище, уже давно должно было быть отправлено ко мне домой, но еще не прибыло. Я позавтракал совершенно без аппетита, и не мог в течение пяти минут сосредоточить свое внимание на колонках Journal des Debats. Окна моей комнаты выходили на бульвар Капуцинок. На этой веселейшей из улиц царили необычное оживление и суета, но я еще не видел масок, и это несколько утешило меня, поскольку мое домино еще не прибыло. Наступил час дня; среди пешеходов начали появляться маски, несколько масок появились в открытых окнах омнибусов. Три часа — а моего домино все еще нет! Я написал срочное письмо и отправил его с одним из курьеров. Мсье Жиру ответил вежливым разъяснением, сказав, что чрезвычайная загруженность заказами задержала завершение костюма мистера Гамильтона, но мистер Гамильтон может рассчитывать на его прибытие вовремя для вечернего Бала-маскарада.

Но существовало еще одно обстоятельство! Я заказал на этот день открытую карету, в которой должен был демонстрировать свое домино на Бульварах, и вот теперь — быть вынужденным ждать до вечера… Это было слишком! Я расхаживал взад и вперед по квартире в ярости разочарования.

Приехала карета — я отослал ее, и в пять часов отправился в соседний ресторан, чтобы скоротать оставшиеся часы. В семь я вернулся. Домино еще не прибыло.

Пробило восемь часов, но ни мой друг, ни мое домино так и не появились. Девять — половина десятого — без четверти десять.

Я был в отчаянии. Мог ли Морис заболеть? — я должен идти на Бал один и без своего домино? Я лежал на диване, считая утомительные минуты, когда по лестнице медленно поднялись тяжелые шаги, дверь открылась, и в комнату просунул голову мужчина с маленькой коробкой.

— Мсье Гамильтону от мсье Жиру.

Я выхватил ее из его рук с нескрываемым восторгом и бросился в свою гардеробную. Торопливыми пальцами я попытался развязать шнурок, но только затянул тугой узел. Я поискал свой перочинный нож и не смог его найти. Короче говоря, прошло несколько минут, прежде чем мне удалось открыть коробку и вытащить — о Небеса! Не мое прекрасное, мое уникальное, мое элегантное домино, а ужасное, неприглядное одеяние, сшитое из грубой серой саржи и отделанное черной лентой.