Чтение онлайн

— Но ваша библиотека старых фолиантов! — воскликнул я. — Я должен увидеть ее прежде всего. Как восхитительно прогуляться с какой-нибудь причудливой брошюрой с черными буквами, пахнущей пылью веков, и лежать и читать в тени вон тех деревьев!

Леди улыбнулась и добавила:

— Где вы будете морализировать, как «меланхоличный Жак» -

Но прошу прощения, я не должна цитировать Шекспира иностранцу.

— Мисс Ормсби ошибается, если полагает, что мы, немцы, ничего не знаем о творчестве великого поэта ее страны! — серьезно сказал я. — Шекспир, говоря словами великого немецкого критика, был натурализован в Германии в тот момент, когда его узнали. Тот же критик — Август Вильгельм фон Шлегель — счастлив тем, что первым обратил внимание Европы на философское значение его драм. До Шлегеля Лессинг писал о Шекспире; Гердер изучал его; Тик начал серию писем по его пьесам; и Гёте в своем «Вильгельме Мейстере» говорил о нем с почтением и энтузиазмом.

— Это очень приятно слышать! — воскликнула дама с румянцем на бледных щеках. — И нам следует гордиться тем, что я услышала от вас. Хотела бы я говорить на вашем языке так же хорошо, как вы говорите на нашем.

Разговор переменился и потек по другим руслам, словно горный ручей, то петляющий мимо маленького тихого островка, то несущийся по крутым скалам, то журчащий в камышах у дверей хижины, устремляющийся и теряющийся в глубоком море. Так незаметно пролетели часы, и когда я отправился в отведенные мне покои, была уже почти полночь.

Моя комната была большой и темной, с огромной кроватью, похожей на катафалк, в центре. Два шкафа черного дерева, богато инкрустированные, стояли по обе стороны от камина. Над туалетным столиком висело старинное венецианское зеркало; имелись также несколько стульев с высокими спинками и средневековые гобелены на стенах.

Оглядевшись по сторонам, я подошел к одному из окон, распахнул его и, наклонившись вперед, в лунный свет, подумал о даме, которую я уже осмелился полюбить. Было уже далеко за полночь, когда я отошел от окна и опустился в кресло:

— воскликнул я страстными словами Петрарки, склонив голову на руки и тихо прошептав про себя одно имя. Через некоторое время я снова поднял глаза; мой взгляд вяло блуждал по комнате и остановился на картине, которую я раньше не видел. Я встал; я подошел к ней; я поднял свечу… Меня охватило ощущение холода; мои глаза затуманились; мое сердце замерло. В этом портрете я узнал… самого себя!

Внезапно я повернулся и бросился к двери, но, когда мои пальцы сомкнулись на ручке, я словно очнулся.

— Какая глупость! — сказал я. — Это не может быть ничем иным, кроме как зеркалом!

Поэтому я собрался с духом, чтобы вернуться. Я снова встал перед портретом и внимательно осмотрел его. Конечно, это было не зеркало, а картина — старая картина маслом, потрескавшаяся во многих местах и смягченная глубокими тонами возраста. На портрете был изображен молодой человек в костюме времен правления Якова Первого, с оборками и в камзоле. Но лицо… лицо! Меня затошнило, когда я взглянул на него; ибо каждая его черта была моей! Длинные светлые волосы, спускающиеся почти до плеч; бледный оттенок и озабоченный лоб, сжатые губы и светлые усы, сама форма и выражение глаз — все, все мое собственное, как будто отраженное от поверхности зеркала!

Я стоял зачарованный, завороженный: мои глаза были прикованы к картине, а ее глаза — к моим. Наконец волна ужаса, казалось, переступила границы; стон сорвался с моих губ, и, швырнув лампу на пол, чтобы я больше не мог видеть это лицо, я подскочил к окну и выпрыгнул в сад.

Всю ту ночь, час за часом, я бродил по аллеям и полянам парка, пугая благородных оленей в их полуночных укрытиях и стряхивая капли росы с папоротников, когда проходил мимо.

Вскоре наступило утро; засияло солнце; запел жаворонок; в траве распустились дневные цветы. В семь часов я направился к дому, усталый, изможденный и подавленный. Фрэнк встретил меня в саду.

— Вы сегодня рано, Генрих, — весело сказал он. Затем, заметив что-то странное в моем выражении лица, — Боже мой! — воскликнул он. — В чем дело?

— Я совсем не спал, — глухо ответил я, — и перенес пытку ста бессонных ночей за одну. Пойдемте со мной в мою спальню, и я расскажу вам.

Мы пошли, и я все сказал ему. Он выслушал меня молча и часто переводил взгляд с портрета на мое лицо. Когда я закончил, он громко рассмеялся и покачал головой.

— Признаю, — сказал он, — что сходство поразительно; и не только сходство, но и совпадение; ибо, по правде говоря, это на самом деле портрет одного из ваших соотечественников — барона фон Кавенсберга из Швабии, который женился на девушке из нашей семьи в 1614 году. В то же время, мой дорогой Генрих, я не желаю слышать ни о чем сверхъестественном в этом деле. Это одно из тех случайных обстоятельств, которые происходят ежедневно; и, в конце концов, сходство может быть в значительной степени просто национальным. Мы знаем, как сильно крестьянство Шотландии и Ирландии впечатлено одним физиогномическим штампом; и (не говоря уже о племенах цветных людей или даже китайцах и татарах), как замечательно эти черты запечатлены на уроженцах Америки! Последний пример, действительно, допускает широкое физиологическое исследование. Американцы, собравшиеся вместе со всех берегов Старого Света, как бы получили отпечаток индивидуальности от самого климата, в котором они живут.

Я слышал, но едва внял его словам. Когда он замолчал, я поднял глаза, словно очнувшись ото сна.

— Может быть, все это и правда, Ормсби, — ответил я, — но я не могу занимать эту комнату еще одну ночь.

— И для этого нет никакой причины, — весело сказал он. — Спуститесь в столовую, а я прикажу приготовить для вас зеленую спальню!

Теперь я чувствовал себя так, словно на меня обрушилась какая-то судьба, и прошло много дней, прежде чем я снова обрел бодрость духа. Постепенно, однако, впечатление исчезло, и, поскольку я больше ее не видел, я перестал думать о картине.

О, ты, одинокий сон моей жизни! Вернись еще раз, и позволь мне на короткое мгновение забыть годы, которые встали между моей душой и тобой!

Я любил ее — должен ли я сказать, любил? Ах, нет! Я все еще люблю ее. Я буду любить ее до самой смерти! Позвольте мне рассказать, какой глубокой и страстной была эта любовь; как я жил день за днем в сладком воздухе, которым она дышала; как я сидел и наблюдал за внутренним светом ее темных, серьезных глаз; как мое сердце замирало во мне, слушая ее голос.

Ее голос! Ах, этот сладкий низкий голос! Даже сейчас я слышу его, и это вызывает у меня на глазах незнакомые слезы! Как я могу описать долгие золотые дни того мечтательного осеннего сезона, когда я шел рядом с ней по желтым кукурузным полям и приятным дорожкам? Иногда мы сидели под раскидистыми ветвями, пока я читал ей вслух из Шекспира или переводил несколько страниц Шиллера. Как возвышался и дрожал мой голос, когда слова звучали на языке моего сердца!

Потом были счастливые вечера, когда мы сидели у открытых окон старой гостиной, глядя на сумеречный парк и звездное небо; когда луна освещала неподвижные деревья; когда соловей заводил свою волшебную песню, и сонный воздух околдовывал все вокруг!