Чтение онлайн

 – А как? – притворилась глупенькой бабушка. – Грузовик сам по себе, Настасья в это время в поезде ехала, знать ничего не знала.

– Нельзя так, баба Надя! – кривился, словно зуб опять заболел, Алеша. – Нельзя! Придется рассказывать всю правду о ключах, о ваших подозрениях! О мастерской возле ее дома!

Дилемма представлялась лейтенанту совсем неразрешимой. Он был уверен, что, как только Дулин узнает о подозрениях в адрес Анастасии, следственный маховик раскрутится – не остановишь! За Настю капитан примется всерьез. Теперь все, что связано с сороковой квартирой, сделалось для убойного отдела делом чести. Разозленный нагоняем Дулин работать будет не по-детски. Возьмется так, что у Настеньки только косточки хрустнут.

Зверь! Не работник – дьявол.

Баба Надя с кэпом Дулиным была знакома совсем немного, но вполне достаточно, чтобы верно уяснить все лейтенантские опасения.

– Засудить может? – спросила прямо.

– Насчет засудить – не знаю. Но пару дней для острастки продержать может, – признался Алексей. – Для него все это теперь – честь мундира. – Сказал и почувствовал себя препакостно. Скрывать от коллег информацию в деле по убийству – это не просто не по-товарищески, а вовсе – преступно. Тут даже не выговором попахивает, а полным служебным несоответствием.

Но еще горше – представить себе сероглазого ангела в камере среди наркоманок, *censored*ток и пьяниц… Бомжей еще, не дай бог, подвезут! Настасья от одного запаха, не то что от страха, скончается!

Такой белоснежные крылья замарать – вовек не оправится. Всю жизнь тюремную вонь ощущать будет.

Баба Надя, пригорюнившись, смотрела на страдания влюбленного лейтенанта. Тут великим умом обладать не надо – надвое раздирают Алешу служебный долг и страх за новую зазнобу.

Придется пареньку помочь, подумала Надежда Прохоровна. Придется снять с него груз, взвалить все на себя.

– Ты вот что, Алешка, – сказала чуть грубовато, – ты про грузовик пока не говори никому. Жива – и слава господи. А если скажешь – отопрусь от всего. Не было грузовика, не видела ничего, знать не знаю. Понял?

– А как же…

– Отопрусь!

– Но ведь…

– Ты, голубь, лучше к Софе сходи. Поговори о Настеньке, спроси, когда приедет, звонит ли…

– Зачем?

– А затем. Чем с Дулиным твоим зря балаболить, лучше с Настенькой прежде поговорить. Приедет, все ей расскажем, а уж после, если надо, к Дулину твоему поведем.

Бубенцов задрал голову, посмотрел в потолок и только что не завыл от отчаяния. Как волк, тоскующий под луной о волчице, как оборотень (погоны тут ни при чем), влюбленный в чистого ангела.

Что за дилемма?! Выбор между служебным долгом, друзьями-товарищами и предательством преследующих денно и нощно серых дымчатых глаз – умытых, правдивых! – небесных нежных крыльев, как облако парящих за спиной…

– Ты не кручинься, Алешенька, – сердечно говорила баба Надя. – Иди к Софе. А коли что – вали все на меня! Я от всего отопрусь. Понял, голубь?

Алеша понуро выбрался из-за стола и поплелся в прихожую. Полный тягостных дум, постучал он в дверь комнаты Софьи Тихоновны и рассеянно, не услышав – войдите! – распахнул ее настежь.

И не будь лейтенант настолько погружен в свои невеселые мысли, картина, что предстала его глазам, поразила бы его не меньше рассказа об охоте за призраком: ученый йог Вадим Арнольдович целовал бывшую библиотекаршу Софью Тихоновну.

Парочка заполошенно разомкнула объятия, стыдливо спрятала затуманенные глаза, Алеша лишь подумал: «Надо же… И эти туда же».

Прошедшие недели сделали лейтенанта мудрее. Теперь, после всего, что учинила бравая пенсионерка Губкина, романы в солидном возрасте уже не удивляли. Уже как двадцать лет законсервированная в бабушках Надежда Прохоровна подарила лейтенанту новую идеологию – куда нам, молодым, до них, пенсионеров!

…Алеша получил приглашение войти, присоединиться к чаепитию и, снимая общую неловкость, начал играть с котом Марком.

Какой, оказывается, полезный обычай держать в домах питомцев! Чуть что не так и глаза некуда деть – вот вам, пожалуйста. Существо, с удовольствием берущее на себя функции разрядника. Играет, веселится, и на душе легчает, и руки заняты, глаза пристроены.

«Женюсь – обязательно заведу кота», – решил Бубенцов и поднял Марка на колени.

Как обычно, если наступало возбуждение, Софья Тихоновна сновала по кухне. Решалась приготовить какое-нибудь особенно муторное в исполнении блюдо и в ритме шага «утаптывала» смятение чувств.

Сегодня это были голубцы. Наденька их обожает! Но ленится готовить не абы как, а предварительно обжаривать с обеих сторон до коричневой корочки, не забывая перед этим обваливать в муке, на каждый по отдельности (уже в сотейнике) по ложечке сметаны и томатного соуса (соус тоже лучше приготовить, а не использовать магазинный). В общем, много их, муторных тонкостей этих…

Жаль только, что Вадима не будет, Арнольдовича…

Уехал.

И даже этот противный капитан Дулин не смог ему воспрепятствовать! Как миленький снял свою подписку о невыезде и ничего поделать не смог…

Еще бы! Вадиму Арнольдовичу пришло приглашение на симпозиум в Новосибирске от Российской академии наук!

Это же… Это вам не пионерский слет какой-то! Это вам… о-го-го!

У Софьи Тихоновны не хватало слов для выражения эмоций. Сфера нежных чувств-переживаний в принципе не ее среда. «Подсушенный библиотечный сухарик» – так называл ее покойный Клавин муж… Софа могла мыслить отвлеченно – метафорами, четверостишиями, но все это – чужое! Не личное, не пережитое.

Но нынче…

Ах, Вадим!..

Софья Тихоновна почувствовала, как запылали щеки. Позавчера Алеша видел, как он ее поцеловал.

А поцелуй ведь был прощальным.

– Вам надо о многом подумать, – сказал тем вечером.

– А вам? – смутилась Софья.

– А мне не надо. Я уже все решил.

Недомолвки и экивоки, игра слов и взглядов, туманных многозначительных фраз, понятных обоим…

«Я все решил».

Ах, видела бы Клава! Слышала бы!

Хотя… Софья Тихоновна положила ловкие, измазанные фаршем руки на край миски, – надо мыслить трезво. Все стоит принимать таким, как есть, а не таким, как хочется.

Была бы Клавдия рядом – рядом никак не мог бы быть Вадим. Ни одного Софочкиного кавалера Клавдия не принимала всерьез:

– Иди, там твой ушастый со скрипкой пришел.

Нежный, трогательный Боря Штерн, уши у него и вправду были велики – большие смущенно-розовые, сквозь них, казалось, все уличные фонари просвечивали. А нос?.. Кадык на длинной, как будто склоненной в извиняющемся поклоне шее… «Ушастый с носом» или «носатый с ушами» – Клавдия варьировала язвительные эпитеты, упражнялась в ненужном, грубом остроумии…