Чтение онлайн

– Что это за работа такая – на скрипочке пиликать?! Шел бы к нам, на завод, мы б его быстро к делу пристроили!

Или:

– Вчера твоего опарыша бородатого в гастрономе видела.

«Опарыша»! Михаила Олеговича. Чудного, доброго, тактичного. У него была больная жена и некрасивая капризная дочь. Он приходил в библиотеку работать в тишине, и у них завязался странный многолетний платонический роман, который может возникнуть только между «подсушенным сухариком» из читального зала и посетителем, любящим тишину.

Они гуляли по заснеженному парку. Мягко шлепались с ветвей влажные снеговые одежды, у Михаила Олеговича было бледное лицо, бородка клинышком и прохладные руки, стыдящиеся обнять…

Они молчали. Обо всем. Хоть и говорили о многом.

– Женится ухажер надумал?! – выспрашивала сестра.

– Клавдия, это – другое!

– Другое, – поджимала губы та. – Промаринует тебя в девках до сорока годов, а сам потом за внуков засядет, и поминай, как звали.

Михаил Олегович никуда не сел. Он лег – в психиатрическую клинику. Его больная жена тоже была капризной…

Роман затих. А впрочем, был ли?

Клавдия дважды приводила женихов с работы. Один – водитель с прической под Сергея Есенина и опухшим лицом сельского тракториста. Второй – сухощавый дяденька, мнящий себя интеллигентом, поскольку заведовал техническим архивом.

Они не трогали ни тело, ни душу, ни разум.

– Останешься в девках!

– Пусть. Пусть в девках. «Уж лучше голодать, чем что попало есть, быть лучше одному, чем вместе с кем попало!»

Омар Хайям был понят Клавдией весьма своеобразно.

– О! Точно. С такой пенсией, которую тебе на числят, так и будет – что попало!

…Софья Тихоновна очнулась от дум, вынула шумовкой из кастрюли припущенный кочан и положила его остывать.

Ушастый Боря Штерн, не способный вбить в стену гвоздь, не изранив пальцев – ах, какие у него были пальцы! Фантастически чуткие, живущие, настороженные…

Клавдия судила о пальцах музыканта утилитарно.

А что вытерпел от нее несчастный Вадим Арнольдович!..

Воспитанный. Тактичный. Скромный.

Примерно через полгода после того, как Вадим Арнольдович развелся с женой и поселился в сороковой квартире, Клавдия учинила оглушительно дикий скандал. Такой, который могла изобрести одна она: практически на пустом месте, с привлечением свидетелей-зрителей.

В тот день у Вадима Арнольдовича был гость. Тихий благообразный старичок с аккуратной бородкой, очками в золоченой оправе, в приличном темном костюме-тройке.

Именно он тогда сходил к злосчастному туалету. Именно он воспитанно спустил из протекающего бачка всю воду.

Клавдия ворвалась в комнату соседа.

Кричала.

Вадим Арнольдович лишь покаянно улыбался и говорил гостю:

– Прошу прощения, дражайший Игорь Яковлевич. Моя вина. Милые дамы еще утром предупредили меня, что потек сливной бачок и следует использовать ведро, но я, увы, рассеян…

«Милые дамы». Это он о размахивающей мокрой тряпкой Клавдии и одобрительно ухмыляющейся Наденьке, призванной в свидетели.

– Пардон, Игорь Яковлевич, я мигом. Все уберу и вернусь к вам. Не скучайте.

В дверях туалета Вадим Арнольдович столкнулся с Софьей. Она, тогда еще совсем молоденькая, стояла в проеме и перегораживала путь к луже.

– Идите к гостю, Вадим Арнольдович, – сказала Софья, строго глядя в вопросительно-виноватые глаза соседа. – Идите.

Тот наклонил голову вбок, посмотрел на Софочку так, словно впервые увидел, и, поблагодарив только кивком, ушел к себе.

Прежде чем захлопнулась дверь его комнаты, Софья услышала:

– Вадим, друг мой, и все же это возмутительно! Вы, такой известный человек, вынуждены выслушивать оскорбления какой-то фурии…

– Тише, Игорь Яковлевич, тише. Прошу вас. Не стоит уподобляться…

Клавдия не силилась вникнуть в нюансы и тонкости хорошего воспитания. Интуитивно понимала: сосед в чем-то ее превосходит, и оттого бесилась еще пуще. Когда скандалист встречает не отпор, а ледяную стену безразличия к пустым наветам, он стервенеет. Вздувается от злобы, словно шар, лопается и орошает все вокруг ядовитой слюной:

– Наш-то, чокнутый, опять пошел народ дивить. По морозу-то, да в одной рубашке! Постыдился бы на старости-то лет! Волосы б постриг!

А то ходит как поп-расстрига, дети во, пальцами крутят. Тьфу, стыдоба смотреть!

Вадим Арнольдович относился к уколам с абсолютным равнодушием. И это безразличие распространялось так далеко, что задевало и Софью.

Как-то раз на кухне он попытался заговорить об этом с молодой соседкой:

– Вы не похожи на свою сестру.

– У нас были разные мамы.

Вадим Арнольдович помолчал мгновение и кивнул:

– Я почему-то так и понял.

– Это что же такого ты тут понял?! Оказывается, пока сосед разогревал на плите суп, а Софа жарила котлеты, Клавдия стояла у двери в кухню и слушала.

– Что же такого тебе о нас понятно, а?! Живет тут без году неделя, а уже понятно ему что-то!

Плиту лучше б за собой лишний раз вымыл, понятливый нашелся!

Бесполезный скандал. Раздутый на пустом месте. Подобное случалось не часто, но запоминалось всё. И любой разговор с соседом хотелось начинать с извинений, а это тоже портит всё.

– Оставь, пожалуйста, Вадима Арнольдовича в покое, – не раз просила Софья.

– Не лезь, – резала сестра. После смерти мужа ей был надобен какой-то раздражитель, какой-то виноватый во всем человек… – Дашь таким спуску, сама будешь потом за ним дерьмо убирать!

– Клавдия! Вадим Арнольдович чистоплотный человек!

– Это потому, что я спуску не даю! А отвернись – вмиг квартиру загадит…

И весь сказ.

Софья многое понимала о своей сестре, жалела ее, как человека всю жизнь живущего на войне, но сделать ничего не могла. Сестра расчищала свое личное пространство, куда входили квартира, Софа, соседи по лестничной клетке, люди в магазинных очередях, с неутомимым упорством экскаватора. Трудолюбиво, но однообразно. Копала, чистила и тут же разбивала любой порядок железным ковшом языка.