Чтение онлайн

«А я уповаю, что буду вас редко видеть, — с содроганием подумал доктор, но улыбнулся и любезно кивнул; он решил дожидаться Колберна.

— Уповаю, что вы будете здесь частым гостем, — продолжал лейтенант. — И можете твердо рассчитывать каждый раз на бутылку винца. Прикончим Суле, найдутся другие. Кстати, тысяча извинений, я еще не просил вас отведать нашей мадеры. Вы не хотите, сэр? Тогда разрешите мне выпить за ваше здоровье.

И он, к изумлению и ужасу непьющего доктора, осушил серебряный кубок объемом примерно с графин.

— Как я имел уже честь указать, сэр, — продолжал Ван Зандт свою речь, — я потомок почтеннейших Никербокеров. Если у вас возникают какие сомнения, прошу вас, спросите у полковника Картера; он был знаком с моими нью-йоркскими родственниками. Дело в том, что я щепетилен на этот счет. У меня нелады с Вашингтоном Ирвингом — я сказал бы, род кровной мести — из-за «Истории Нью-Йорка», [66] которую он сочинил. Без малейшего повода он высмеивает почтеннейших моих предков, которыми я так горжусь. Моя матушка, сэр, — да хранит ее бог! — она на порог к себе не пускала этого Ирвинга, сколько ее ни уламывали. Кстати, сэр, я назвал полковника Картера. Вот кто истинно может судить о почтенности рода. Сам из старинного рода, голубая кровь, сэр. Наподобие старого вирджинского виски. Великолепнейший человек, джентльмен от рождения, офицер до мозга костей, лучший полковник в армии и скоро, надеюсь, будет и лучшим из генералов. Как до боя дойдет, всем этим генералам из ополченцев придется занять свое место в задних рядах. Попомните мое слово, сэр, готов хоть сейчас поручиться. Ставлю полсотни долларов, а то и побольше. Не предлагаю, конечно, вам биться со мной об заклад, сэр; это было бы дерзко с моей стороны, если учесть, что вы — священнослужитель; просто я на минуту представил себе, что веду разговор с человеком другого характера. Лучше я вам расскажу, какой замечательный наш капитан Колберн и как я им восхищаюсь. Он сразу приметил, что я джентльмен, человек образованный (совсем упустил вам сообщить, что я выпускник Колумбийского колледжа, сэр). Он сразу увидел, что мне не место среди рядовых солдат, — и занялся вплотную моей карьерой. И я в любую минуту готов умереть за него. Вот человек, которому можно верить! Всегда знаешь, чего он хочет и что имеет в виду. За таким человеком идешь без оглядки.

Эта последняя декларация Ван Зандта понравилась доктору, и он стал прислушиваться к своему собеседнику с видимым интересом.

— И совсем бы пропал он от отчаянной своей трезвенности, если бы только полковник Картер его не спас, — продолжал свою речь Ван Зандт. — Полковник явился, когда он совсем погибал.

— Погибал? — вскричал Равенел. — Вы хотите сказать, что он тяжко болел?

— Вот именно. Тяжко болел. Совсем погибал, сэр. Ползучая желчно-тифозная лихорадка. И представьте, не хочет принять ни полкапли виски. Принципиально не хочет. Тут полковник ему говорит: «Выпить надо, трам-тарарам!! Надо пить и носить шерстяное белье». А капитан отвечает: «Если сам я буду под мухой, что скажу я своим солдатикам, трам-тарарам?» Это, конечно, не точные были слова его, сэр. Грешен, люблю приукрасить. Это вроде как ломтик лимона в пунше. Полагаю, и вы так считаете, сэр. Так на чем же я кончил? «Как мне взыскивать со своих людей, — говорит капитан, — если сам я буду повинен в том же грехе?» — «А это не их ума дело, повинны вы или нет, — отвечает полковник. — Если солдат ваш напьется и нарушит свой воинский долг, вы с него взыщете. А нарушите службу вы, я с вас взыщу. И солдаты тут вообще ни при чем; рассуждаете не по уставу», — вот что сказал капитану полковник Картер. Это вам офицер, джентльмен и философ, и все в одной оболочке. Старый добрый коньяк и шерстяное белье — вот что спасло капитана, шерстяное белье и старый добрый коньяк из погребов Суле. А то ведь совсем умирал от ночной испарины, сэр. Преопаснейший климат в Луизиане. Вы, наверно, об этом наслышаны. Кстати, кажется, речь у нас шла о полковнике Картере. Вот кто, скажу вам, умеет срывать цветы жизни. У полковника лучший и хлебосольнейший дом во всем городе. И прелестнейшая французская маленькая… козетка.

Ван Зандт нацелился было совсем на другое слово, но вовремя спохватился и вставил свою «козетку». По искрам в глазах Ван Зандта было заметно, что он чрезвычайно доволен проявленной им находчивостью. Подумав, он вознамерился развить свой успех.

— Если бы мне сказали: «Ван Зандт, выбирай», — я предпочел бы, скажу вам, козетку полковника, скорей чем его погоны. Французская маленькая козетка — чего еще надо холостяку? Вы человек светский, и меня понимаете, сэр.

Так он болтал и болтал, попивая мадеру. Страсть его к болтовне, как и жажда, были неутолимы; и доктору очень хотелось сказать ему: «Сударь, за вами явился ваш гусь!» Когда пришел Колберн, Ван Зандт попытался представить ему Равенела, хотя было ясно, что хозяин и гость отлично знакомы. Капитан был немного смущен; особняк мог родить у доктора сомнения в его спартанстве; к тому же ему показалось, что Равенел глядит на него испытующим взором. Когда же Колберн перевел глаза на Ван Зандта, во взгляде его, по-прежнему мягком, сверкнула вдруг искра, мгновенно приведшая в чувство кутилу. Вскочив и откозыряв, он тут же покинул комнату, пробормотав, что пора позаботиться об обеде. Доктор не без интереса отметил эту новую для него властность в манере новобостонца.

— А где же мисс Равенел? — таков был, конечно, один из первых вопросов.

— Здесь, со мной, — был ответ.

— Неужели? Возможно ли? — Сердце сильно забилось в груди.

— Ну, конечно. Она ни за что не осталась бы в Новом Бостоне, когда появилась возможность вернуться в Луизиану. Она ведь все та же мятежница.

Капитан засмеялся чуть-чуть принужденно; впрочем, при всем своем патриотизме, он не имел ни малейшей охоты сердиться на мисс Равенел. Бывает такая степень влюбленности, когда всякая странность любимого существа, пусть даже предосудительная, служит только к его украшению. Тот, кто истинно любит кошек, восхищается их коварством. Мать, у которой ребенок — калека, готова помочь всем хромающим детям на свете; она изливает на них любовь к своему дитяти.

— К тому же мне не с кем было оставить ее в Новом Бостоне, — продолжал доктор.

— Разумеется, — подхватил Колберн, явно очень довольный.

— Но я огорчен вашим видом, — сказал ему доктор, — вы похудели и очень бледны. Это действие нашего новоорлеанского климата. Надо соблюдать величайшую осторожность. И в особенности, должен сказать вам, бойтесь ночных миазмов.

Колберн расхохотался, получив подобный рецепт.

— Ценю ваш добрый совет, — возразил он, — но когда я дежурю по городу, то бывает, что обхожу караулы и ночью. Могу рассказать вам по этому поводу, как один наш офицер, воевавший под Виксбургом, получил однажды письмо от своей любящей матушки. Она писала ему о виксбургской сырости и умоляла его, чтобы он подыскал себе спальню никак не ниже третьего этажа. А сын спал на голой земле, не было даже палаток.

— Война ужасна даже в таких мелочах, — резюмировал доктор.

— Скажите, чем я могу вам помочь? — спросил после паузы Колберн.

— По совести, даже не знаю. Пожалуй, что многим. Я хотел бы собрать, хотя бы частично, свое имущество. А для этого надо попасть на прием к военным властям.

— Я полностью к вашим услугам. Полковник Картер, конечно, более влиятелен. Но раньше всего вы должны со мной пообедать.

— Вы очень любезны, но в пять я обедаю у родных.

— Значит, вы пообедаете сегодня два раза. И первый обед — у меня, в память о Новом Бостоне. Очень прошу вас об этом.

— Если вы так хотите, что ж, рад принять приглашение. Но что сделалось с нашим городом! Я должен излить свою душу. Кто и когда мог поверить, что веселый, хвастливый, процветающий Новый Орлеан будет ввергнут в такую пучину несчастья. Сегодня мне весь день чудилось, что я прохожу по улицам Тира, после того как сбылись предсказания пророка. [67] Меня преследует призрак Иезекииля. Где торговля, богатства, где люди, населявшие город? Рука всевышнего покарала и беззаконных властителей, и лживых волхвов. Нужны ли еще доказательства, что мы в руках провидения? Хочу надеяться, что не всем, кто повинен в том же грехе, придется платиться так горько, как Новому Орлеану. В какой-то мере, конечно, все мы повинны. Север хотел богатеть, используя рабство на Юге, и притом оставаться чистым. Хотел таскать руками южан каштаны из адского пламени. Задумал надуть Вельзевула, действуя скрытно, через своего компаньона-плантатора. Но Вельзевул — искушенный делец, его не обманешь. Он потребует платы по векселю либо возьмет фунт мяса. Никому из нас не дозволено будет уйти безнаказанным, и никто не уйдет.

Кто бы мог догадаться, что вся эта проповедь доктора предназначалась для Колберна? И все же дело было именно так. Тир, Вавилон, провидение и даже князь тьмы были призваны доктором только для этой цели. Тех, кого доктор любил, он никогда не корил в лицо, а прибегал к околичностям. Он приближался исподволь, издалека, взывая к событиям и лицам, давно потонувшим в веках. Заметьте, как осторожно, но неукоснительно он будет спускаться сейчас из дали веков в современность и от легендарных и грандиозных событий к тому, что касается Колберна.

— К примеру, возьмем этот город, — продолжал свою речь доктор, — с точки зрения соблазна, который он представляет для армии. Какие возможности здесь открываются для грабежа и разгула! Разве снилось подобное вашим, мало что видевшим в жизни, неискушенным деревенским парням? Возможность обогатиться за счет побежденных — это худшее бедствие для самой лучшей из армий. Кто вам нужен сейчас, Это — новый Иоанн Креститель. Это ведь он заклинал солдат не требовать более, чем свою солдатскую плату. Уверен, что этот призыв Иоанна был заимствован им у мудрых римских правителей. И теперь величайшим благословением для вашей армии был бы новый Иоанн Креститель, заклинающий денно и нощно: «Солдаты, довольствуйтесь вашей солдатской платой!» Я здесь всего двое суток и слышал уже немало рассказов о «сделках», как здесь чересчур деликатно их именуют, о перепродажах хлопка и сахара, хуже того, посуды, картин, мебели, даже чужой одежды. Это позор и предвестие гибели, можете мне поверить. Не подумайте, что я защищаю изменников, бросивших здесь добро, которое вы расхищаете. Нет, я страшусь за армию, которой грозит разложение. Я хочу, чтобы она управлялась по правилам чести и здравого смысла. Я хочу уберечь ее от нее же самой.

Хоть винные погреба и не были названы доктором, все сорок восемь бутылок, выпитых на вчерашнем пиру, выросли разом перед умственным взором Колберна. Пусть даже Иоанн Креститель не упомянул его милого гнездышка, пристыженный легионер оглядел в немалом испуге окружавшую его роскошь. До того ему в голову не приходило, что он повинен в безнравственности. Разве не правильно, если собственность беглых мятежников будет обращена на пользу и для удовольствия патриотических граждан? Но теперь этот бывший недавно столь ясным вопрос вставал в новом, зловещем аспекте, и совестливый Колберн не мог не встревожиться; что касается его личной вины, то он мог бы, конечно, сказать (если хотел бы оправдываться), что выпил всего два стакана и с отвращением бежал с попойки уже в самом ее начале.