Чтение онлайн

Еще немного подумав, он охладил свой восторг житейскими соображениями.

«Мало горя в жизни хлебнул, не образумился, — размышлял он о докторе, продолжая свой путь, — вот когда дойдет до последнего доллара, а долги вырастут до тысячи или до двух, он не будет таким разборчивым».

Полковник склонялся к мысли, что штатскому человеку вообще не пристало быть столь чувствительным в этих вопросах. Он предпочел бы, чтобы доктор оказался сговорчивее. Презренный металл — вот что нужно сейчас Лили, чтобы стать завидной невестой. Назавтра он спозаранку отправился в штаб и внес предложение: объявить новую должность гражданской, с тем чтобы она оплачивалась из муниципальных доходов либо из денег, которые можно будет отчислить из заработков трудоустроенных негров. Проконсул, однако, не захотел взять на себя риск такого решения; не одобрил он также и доктора Равенела, не пожелавшего влезть в военный мундир. Тогда полковник пошел к Равенелу, чтобы вновь попытаться его урезонить. «Учтите, ведь это две тысячи шестьсот долларов в год», — повторял он снова и снова, словно желая сказать: «Вы не в таком положении, сэр, чтобы швыряться деньгами». Доктор, как видно, чувствовал это и сам, но все с той же учтивой улыбкой отклонил предложение. Полагаю, что он проявил тут излишнюю щепетильность и что полковник имел основание втайне его поругивать. Картеру было плевать на трудоустройство негров, но ему очень хотелось открыть Равенелам путь к обеспеченной жизни (он предвидел заранее, что предлагаемая доктору должность — это богатый источник нелегальных доходов). Даже мисс Лили была самую чуточку разочарована, узнав, что проект провалился. Давать неграм оружие, командовать черным полком, Это — аболиционизм, а значит, дело дурное; но заставить недавних рабов снова пойти на плантации было бы помощью Югу, плантаторам, сахарным королям; и она полагала, что, преуспев в этой деятельности, возвратив тысячи беглых невольников их прежним законным владельцам, ее отец вернет себе доброе имя у своих земляков. Не будем судить слишком строго за неприкрытое варварство эту, считавшую себя просвещенной, молодую особу. Наше над ней преимущество — главным образом географическое: выросши на демократическом Севере, мы обучены уважать свободу людей, не касаясь цвета их кожи. Также добавлю, что в силу причин, которых мы не будем сейчас обсуждать, все женщины склонны к аристократическим системам правления.

Обстоятельства Равенелов между тем ухудшались; и доктор, теряя надежду найти для себя занятие и заработок в полупустом городе, уже начал серьезно задумываться об отъезде назад, в Новый Бостон, когда вдруг ему предложили место начальника местного госпиталя с жалованьем в полторы тысячи долларов в год.

— Вот это другое дело, — радостно заявил Равенел, знакомя с бумагой полковника Картера и не догадываясь, что и эта бумага — тоже следствие его усердных хлопот. — Я медик-профессионал, и тут мне не придется выступать самозванцем. На должности, которую вы так любезно мне предлагали, я, конечно, участвовал бы в более серьезных государственных мероприятиях; зато здесь я могу быть спокоен, что работа — по мне.

— Конечно, и с капитанским жалованьем вместо полковничьего, — ухмыльнулся полковник. — Не знаю, кто еще согласился бы сделать подобный выбор, кроме вас да юного Колберна, который недавно сказал мне, что сомневается, вправе ли он считать себя боевым офицером. Надеюсь, в дальнейшем командование найдет для вас лучшую должность. Когда мы захватим Западную железнодорожную линию, — мне кажется, вы там имеете некую собственность, — то, конечно, поставим своего управляющего; а это верные три-четыре тысячи в год.

— Ну какой из меня управляющий железной дорогой?! — вскричал Равенел.

Полковник вместо ответа снова захохотал.

Равенел был вполне счастлив своими полутора тысячами, хотя то была лишь четвертая часть ежегодных шести тысяч, которые он привык получать у себя в колледже (считая побочные заработки). Но пока он мог заработать на жизнь, не унижаясь для этого, он оставался благодарным судьбе. Как ему представлялось, дело сейчас понемногу пошло на лад: мятеж неминуемо будет раздавлен, рабство погибнет, воссияют справедливость и истина. Эти великие цели заняли в его душе место былого стремления к личным успехам и, хотя оставались невидимой и неосязаемой ценностью, тем не менее заменяли ему, как истому патриоту, любое богатство.

Когда в городе стало известно, что Равенел принял казенную должность из рук военных властей, его отвергли последние из его почитателей. Трещина, отделившая Лили от ее старых знакомых, превратилась в широкую пропасть, через которую трудно было теперь даже окликнуть друг друга. И если что с той стороны и доходило до Лили, то лишь порицание, которое огорчало ее и рождало ответный гнев. Характер ее был таков, что гнев брал верх над печалью, и день ото дня она становилась все меньше мятежницей и все более патриоткой. Отец добродушно посмеивался, когда Лили сердилась на злобные выпады бывших знакомых.

— Кто же сердится на свинью за то, что она свинья? — говорил он. — Разумные люди просто должны понимать, что свинья не болонка, что свиней не пускают в гостиную. Этих несчастных учили с самого детства, что их долг ненавидеть каждого, кто расходится с ними во мнении, и, по возможности, отравлять ему жизнь. Уверен, если бы к нам явился апостол Павел и побратался с Онисимом, [80] они трахнули бы его по башке.

— А я, например, не желаю ждать, — заявила запальчиво Лили, — пока они трахнут меня и тебя по башке. И вообще не желаю терпеть людей с такими намерениями. Пусть мне только дадут здесь верховную власть на денек-другой.

— Немалый прогресс, — констатировал доктор. — Моя дочь хотела бы стать генералом Батлером.

— Вот уж нисколечко, — с сердцем ответила Лили. Нервы у нее были напряжены до предела из-за всех происшествий последнего времени и тревожащих ее мыслей. — Я хотела бы стать императором. И увидишь, все эти нахалы запоют у меня по-иному.

— Не думаю, Лили, чтобы это доставило тебе много радости. Однажды я тоже решил, что недурно было бы стать абсолютным монархом, заставить всех думать по-моему, а несогласных отдать под суд. Я регулировал бы тогда воспитание своих ближних, политику, деловые занятия, религию, даже их совесть, и все на свой образец. Но, подумав, я все же решил отказаться от этой затеи. Канитель и потеря времени.

Лили, сидевшая за рукоделием, ничего не ответила и, кажется, даже не оценила шутки отца. А потом, настроившись снова на обычный свой лад, задала ему сотню вопросов: не видел ли он сегодня кого из знакомых, что они рассказали ему, что доктор ответил и прочее в том же роде.

Из сказанного в этой главе читателю ясно, что Картер завоевал себе право посещать Равенелов. Доктор не мог беспричинно порвать с человеком, который так искренне пекся о нем; хотя мнение его о полковнике мало переменилось и он, как и прежде, старался не оставлять его наедине с дочерью. Бывало, что он вспоминал с содроганием рассказы Ван Зандта о французской «козетке», но старался не придавать им слишком большого значения, учитывая, что рассказчик был явно навеселе. К тому же, по размышлении, он сделал вывод, что «козетки» не столь уж большая редкость в этом дурно устроенном мире и что тех, кто почитает их, все равно не удастся изгнать с позором из общества. Таким образом, Равенел был любезен с полковником и даже старался бороться со своим инстинктивным к нему недовернем. Что касается Лили, то Картер нравился ей по-прежнему и из тех немногих мужчин, кто еще посещал их дом, оставался по-прежнему самым блистательным кавалером. Капитан Колберн тоже был очень внимателен, остроумен и мил, но ему, как бы это сказать, не хватало магнетической силы.

В одной из сказок «Тысячи и одной ночи» говорится о зачарованном корабле с путешественниками, который по воле морского течения несется стремглав к неизвестному острову. Глядя на остров, злосчастные путешественники видят на берегу прекраснейших женщин, готовых принять их в объятия. На самом же деле то были прегнусные обезьяны, питавшиеся человечиной и ждавшие мореходов, чтобы тотчас убить и пожрать их.

Течение несло мисс Равенел все ближе к полковнику Картеру, и она видела в нем благородную чистую личность, в то время как он был человеком испорченным, погрязшим в довольно банальных пороках, опасным для окружающих. Что до миссис. Ларю, то эта особа как раз хорошо понимала полковника Картера, и он нравился ей вместе со всеми своими пороками. Я полагаю, что, если бы миссис Ларю жила на заре творения, еще до потопа, ей не столь бы уж льстила возможность общения с ангелами, которые в те времена спускались на землю вкушать радость любви с дочерьми человеческими, — разве она прихвастнула бы перед подружкой, что познакомилась с ангелом. Отлично видя, что полковник не серафим, а существо много более низкого ранга, грубый и плотоядный в своих проявлениях, она тем не менее рада была бы ему как поклоннику, а возможно, что и пошла бы за Картера замуж. Не исключаю, конечно, что и она поддалась обаянию полковника, который совсем вскружил голову ее юной кузине. Притом миссис Ларю отдавала себе отчет, что если полковник Картер и сделает предложение, то никак не ей, а мисс Лили. Как же было ей поступить в создавшихся обстоятельствах? Тщеславие миссис Ларю, без сомнения, страдало, но это не оказало почти никакого действия на обычное ее, чисто внешнее, добродушие и тем более на холодный, проникнутый эгоизмом, расчет. Тут полностью проявились и житейская мудрость, и бессердечие миссис Ларю. Она поощряла ухаживания полковника за юной кузиной, с одной стороны, потому что, как всякая женщина, была в душе свахой; но, с другой стороны, — по мотивам почти государственным. Если бы, скажем, полковник женился на Лили, миссис Ларю получила бы влиятельных друзей «при дворе»; отец и дочь Равенелы все равно уже были ославлены как сторонники Севера и терять им тут было нечего. Зато выгода могла быть немалая. Очень быстро она убедилась, что ей нет нужды расписывать перед Лили полковника Картера; что девушка полностью очарована им и готова принять его как жениха. Хуже дела обстояли с доктором Равенелом, который не жаловал Картера и легко мог разрушить весь план. Значит, старого дурня, решила миссис Ларю, надлежит подвести к пониманию его собственных интересов. Какой ярой досадой, каким явным презрением к доктору воспылала бы миссис Ларю, знай она, что Равенел отказался от прибыльной сделки с сахаром на сорок, а то и на все пятьдесят тысяч долларов, только по той причине, что южные конфедераты могли при том получить соль и хинин. Не подозревая об этом столь явном безумии доктора, она подступила к нему с вопросом о браке дочери, исполненная надежд.

Какой изумительной партией был бы полковник Картер для любой новоорлеанской девицы.

Равенел улыбнулся и молча кивнул; так он отвечал обычно на речи, которые почитал неуместными или пустыми. Тот факт, что, прожив в этом городе двадцать пять лет и решительно расходясь с новоорлеанцами по самым щекотливым вопросам, доктор не стал еще жертвой местных бретеров, неопровержимо свидетельствовал о его неизменной учтивости.

— Хочу познакомить его с дочерьми Лэнгдонов или Дюмас; погляжу, что из этого выйдет, — продолжала миссис Ларю.

Равенел молчаливо выразил свое восхищение, хоть и был целиком захвачен в этот момент многообещающим минералогическим замыслом и отнюдь не взволнован проблемой, поднятой миссис Ларю. Вознегодовав на его равнодушие к предмету беседы, она продолжала свое с чисто индейским упорством испытанной светской дамы.

— Он из прекрасной семьи, одной из старейших в Вирджинии. Завидная партия для любой из наших девиц. Перед ним, конечно, открыта карьера. Чуть не единственный кадровый офицер во всем здешнем корпусе. И первый кандидат на генеральскую должность. Не удивлюсь, если Пятицентовый Батлер останется позади. Прошу извинить, конечно, генерал-майор Батлер! Все вокруг называют его Пятицентовым, вот и я повторяю, словно его так крестили. Прошу вас запомнить мое предсказание. Через год наш полковник Картер обгонит его.