Чтение онлайн

— Вот и я то же думаю, — сказал Равенел. — Я сейчас — деревенский врач и хотел бы забрать капитана к себе на плантацию и полечить свежим воздухом.

— Как раз то, что вам требуется, — сказал Колберну доктор Джексон. — Лед вам больше не нужен, хватит холодной воды. Поезжайте, я вам советую. Я устрою вам месячный отпуск. Обещаю, что вы успеете и поправиться в Тэйлорсвилле, и вернуться на фронт. Предложил ведь отправить его на Север, — объяснил он доктору Равенелу, — так нет, ни в какую! Ему надо додраться под Порт-Гудзоном! Странствующий рыцарь — и только!

Колберн весь трепетал и душой и телом при мысли, что он увидится с миссис Картер (встречи с мисс Равенел никогда его так не пугали). Думаю, что из тех, кто читает эти страницы, многие испытали в своей жизни любовь, не нуждаются в дополнительных авторских разъяснениях и не будут чрезмерно удивлены, узнав, что наш Колберн, помявшись, сказал: «Я еду!» Знаю, бывают женщины, которые вовсе не в силах глядеть на того, кого однажды любили, а потом потеряли; они бросаются за угол и стремглав бегут переулками, лишь бы только не встретиться с ним, притом, может статься, не расставаясь с ним мысленно ни на минуту, но избегая всю жизнь встречи лицом к лицу. Но те, кто сильнее душой и могут выдержать встречу, бывает, что сами ищут ее, почерпая в ней некую сладкую грусть. Что касается Колберна, я допускаю, что он не поехал бы в Тэйлорсвилл, не будь он в ту пору так слаб и не нуждайся он, как и всякий больной человек, в заботе и утешении.

Притом я совсем не уверен, что жизнь в доме у Равенелов оказалась полезной для Колберна. Он еще не окреп для таких испытаний. Сначала ему рисовалось так: первая встреча с Лили будет, конечно, мучительной, а потом он привыкнет. Первая встреча прошла как раз легче, чем он ожидал, но зато все позднейшее можно было сравнить лишь с новым, горшим ранением. Колберна залихорадило, днем он томился, а ночью не мог уснуть. Сидя дома, он мучился, зная, что Лили рядом; уходя, не ведал покоя, ибо думал о ней одной. И трудно было сказать, что его больше терзало — стрела, застрявшая в сердце, или осколки — в руке.

А миссис Картер, надо признаться, была беспощадной; дважды пронзенного капитана она заставляла все время беседовать с ней о полковнике. Он должен был ежечасно рассказывать ей о подвигах и о воинской доблести Картера, углубляться во все детали и повторять свою сагу множество раз, причем миссис Картер и думать не думала, что ее грустному собеседнику приходится нелегко. Ей было приятно слушать — и вся недолга! И за что, собственно, было ей благодарить капитана? Разве не все, как она, без ума от полковника Картера и только ждут случая, чтобы восславить его? С бесконечным терпением, исполненный самопожертвования, Колберн вершил неблагодарный свой труд, и еще никогда ни один доблестный воин не был воспет с таким тщанием, с каким был воспет в эти дни удачливый Картер неудачником Колберном. Под каждодневным тяжким давлением невзгод и тревог наш пораненный розовый куст источал аромат. Было грустно почти до боли взирать на эти два любящих сердца; одно устремлялось со страстью за сотни миль, в окопы под Порт-Гудзоном; другое изнемогало от нежности к той, что была так близка, но оставалось немым и без всякой надежды. Если любовь и привязанность женщины не может не тронуть, то безответная и неразделенная страсть мужчины пробуждает у нас еще более высокие мысли.

Доктор увидел то, чего не могла (а быть может, и не желала) заметить Лили.

— Милочка, — как-то сказал он, — тебе следует все-таки помнить, что за полковника Картера вышла замуж одна только ты и больше никто.

— Папа, — ответила Лили, — неужели ты думаешь, что мистеру Колберну не хочется поговорить о полковнике Картере? Напротив, он очень доволен. Он обожает полковника, восхищается им.

— Возможно и так, возможно! И все же мне кажется, что ты преподносишь ему полковника в слишком обильных дозах.

— Нет, папа. Нисколько. Они — друзья, и ему это только приятно. Неужели ты думаешь, папа, что мистеру Колберну может не нравиться, когда мы с ним вдвоем говорим о моем супруге? Нет, ты не знаешь его, он не столь мелочен.

И все же признаем, что доктор во многом был прав. И можете, если угодно, считать это мелочным, но Колберн не извлекал из беседы о Картере того удовольствия, какое он должен был получать, по мнению Лили. Осколки один за другим выходили из раны, и она начинала затягиваться, но капитан оставался по-прежнему худ и бледен. Он по-прежнему дурно спал. Лихорадка не оставляла его. Не следует думать, что Колберн себя растравлял, терзал себя мыслью о неудаче, что он был озлоблен или желал кому-либо мстить. Природное благоразумие хранило его от отчаяния, а благородство и доброта — от низменных чувств. Притом, капитан вовсе не был моральным подвижником или каким-либо редкостным чудом среди людей; просто он был человек, сердцем которого движут высокие побуждения. Какой-то писатель (имя его не припомню) однажды сказал, что впервые влюбившийся юноша по благородству мечтаний и помыслов ближе всего стоит к праведной райской душе.

Был даже момент, когда Колберн совсем позабыл о себе, захваченный жалостью к Лили. Когда стало известно, что новый штурм северных войск 14-го июня был отбит с большими потерями, миссис Картер почти обезумела от тревоги за мужа. Три дня Равенел и Колберн, оба ее утешителя, не умолкая, твердили, что все обстоит прекрасно, что если бы Картер участвовал в штурме, то был бы назван в газетах, а уж тем более в случае, если он ранен. Лили цеплялась за них обоих, как утопающая, и их совместных усилий еле хватило, чтобы спасти ее от пучины отчаяния. Каждодневно по два, а бывало, и по три раза они отправлялись, то тот, то другой, в форт Уинтроп, чтобы встретить там пароход и узнать последние новости. И Колберн был истинно счастлив, когда он доставил Лили письмо от полковника, которое тот написал ей после трагической битвы, сообщая, что он невредим. Лили, конечно, рыдала над этим письмом, возносила над ним молитвы, целовала, прижимала к груди. И весь дом был заполнен ее несказанной радостью.

Вскоре, однако, события сложились так, что Равенелам и Колберну пришлось позаботиться о собственной безопасности. Чтобы продолжить осаду Порт-Гудзона, Брике нуждался в свежих войсках, и потому он был вынужден ослабить до минимальных размеров как гарнизон Нового Орлеана, так и защитный пояс на сто миль вокруг города. Тем временем Тэйлор оправился от разгрома, [114] призвал в армию новых солдат, дождался техасских частей и перешел в наступление. Внезапной атакой он захватил Брешер-Сити на Атчафалайе со всеми огромными провиантскими складами; необстрелянный гарнизон северян сдался без боя в плен. В кровопролитном сражении при Лафурш-Кроссинге, близ Тибодо, стремительная техасская конница Грина [115] нарвалась на нашу пехоту; в рукопашной смертельной схватке, защищая свои батареи, северяне выиграли бой. Тем не менее превосходящие силы южан заставили фронт податься, и конники Грина теперь невозбранно хозяйничали на всем пространстве Лафурша.

— Оставаться дольше опасно, — заявил Колберн на импровизированном военном совете — в составе троих. — Днем раньше, днем позже, но Грин будет здесь. Завладев фортом Уинтропом, он блокирует Миссисипи, отрежет снабжение Бэнксу и заставит его снять осаду. Значит, надо считать, что он двинется этим путем.

— Неужели же бросить плантацию? — спросил Равенел в чрезвычайном смятении. Потерять дом, все хозяйство и уже просвещенных и перевоспитанных им чернокожих питомцев было просто ужасно. Впрочем, знай Равенел в тот момент, что еще не забрезжит утро, и долговязые грязные конники Грина, погоняя косматых коней, уже вступят в усадьбу, он не стал бы столь долго раздумывать и рассуждать. Но и Колберн, хотя знал по опыту, как проворны в седле техасцы (он гнался за ними от Брешер-Сити до Александрии и ни разу не видел даже хвостов их коней), тоже поддался фальшивым иллюзиям.

— Ночь, пожалуй, пройдет спокойно, — сказал он. — А завтра с утра соберемся и двинемся в путь. Что касается миссис Картер, то ей я советую выехать в форт немедленно.

— И ты со мной, папа? — спросила Лили, не проявляя особой тревоги.

— Нет, моя дорогая, я пока остаюсь. Ведь здесь все наше имущество. Поезжай ты одна.

— Без тебя я не сделаю шагу, — сказала она, и на том порешили.

— А вот вам, капитан, надо ехать, — сказал Равенел Колберну. — Вы северный офицер, и они захватят вас в плен. Я считаю, что вам надо ехать.

Колберн знал, что совет справедлив, но ему не хотелось бросать Равенелов. Потому, пожавши плечами (да и то только мысленно), он решил, что останется. Негры были в сильнейшей тревоге. По всему бассейну Лафурша они уже поднялись и бежали в болота или в другие убежища. Только привязанность к доброму «масса» и к красавице «миссус» держала пока на месте равенеловских негров. Их ужас при мысли о возвращении к рабству весьма радовал доктора, который даже сейчас, в этой крайности, продолжал свои наблюдения и подкреплял свои выводы о тяге негров к свободе.