Чтение онлайн

— Они явно уже сроднились с идеей личной свободы, — констатировал этот милый философ. — Теперь им осталось усвоить идею всеобщей свободы, эмансипации человечества в целом. Насколько они уже выше этих белых каналий, которые силой хотят возвратить их в неволю. Проливать свою кровь, убивать своих братьев, и ради чего — ради рабства! Просто чудовищно! Истреблять своих ближних, отдавать свою жизнь, и все для того, чтобы снова надеть оковы на негра. Ничего постыднее этого, нелепее, демоничнее мир не видывал. Варфоломеевская ночь и костры инквизиции и то были, наверно, разумнее и человечнее, чем наше восстание рабовладельцев. И эти убийцы еще почитают себя христианами! Более преданных учеников у дьявола не было. И при этом ведь вопят и беснуются на методистских собраниях, исповедуют пресвитерианство, возносят молебствия в епископальных церквах. Им остался теперь только один рекорд лицемерия; они не создали молитвы о сохранении и распространении рабства. Но я заверяю вас, что такая молитва пишется и будет под стать их бесстыдству. Я давно уже этого жду. Жду момента, когда их бессовестные священнослужители протянут кровавые длани к гневному небу и возопят: «Боже правый! Иисусе Христе! Защитник всех угнетенных! Помилуй, спаси и распространи всюду рабство; помоги нам продать жену от законного мужа и дитя от родителей; помоги превратить слезы и кровь наших братьев в презренный металл; дай нам силы унизить людей, которых ты сам создал по своему образу и подобию. Во имя отца, сына и духа святого!» Наверно, вам кажется, что к богу нельзя обращаться со столь гнусной молитвой? А я, например, от души удивлен, что они еще не додумались до такого кощунства. Но господь не попустит разврата. Терпение его истощилось, и он их уже карает.

— Пока что, как видите, доктор, силенка у них еще есть.

— Увы, это так. Вспоминаю одну гадюку. Ее разрубили надвое, а она все пыталась ужалить врага. И укус ее был бы, я полагаю, опасен.

— Негров надо отправить в форт.

— Вы действительно думаете, что опасность настолько близка? — полюбопытствовал доктор, блеснув в изумлении очками.

— С техасцами шутки плохи. Вы не знаете, доктор, какие они торопыги. Про них говорят, что они обгоняют свою тень.

— Пожалуй, вы правы, — сказал Равенел, поразмыслив. — Пусть негры уходят. Никогда не прощу себе, если из-за меня на них снова наденут оковы.

— Это был бы прискорбный финал вашего эксперимента.

Доктор прошел во двор и вызвал майора Скотта.

— Майор, — приказал он, — собери всех людей. Вы уходите в форт.

— Мы готовы, масса. Ждем вашей команды.

— Отлично. Тогда выводи их. Я тебе дам письмо к коменданту форта, и он приютит вас на ночь. Утром, если все будет спокойно, вернетесь назад.

— А вы и мисс Лили, масса?

— Не беспокойся о нас. Все будет в порядке. Пока что веди людей.

Через четверть часа все негры — пятнадцать мужчин, шесть женщин и четверо ребятишек — собрались толпой во дворе; каждый нес на плечах что-нибудь из пожитков, одеяло, кастрюли, немного еды. Негры были взволнованы, женщины громко всхлипывали, ребятишки ревмя ревели, не отставая от матерей.

— Они схватят вас, масса, — говорила в слезах старая «мамми-стряпуха». — Ах, мисс Лили, пойдемте с нами.

— Мы возьмем ваши вещи, — сказал майор Скотт.

— Пожалуй, это разумно, — откликнулся Колберн. — Здесь вещи могут пропасть.

Негры взяли с собой кое-что наиболее ценное из имущества Равенелов.

Между тем майор Скотт, взяв письмо к коменданту форта, передал его Джулиусу, своему заместителю, и сказал: «Я останусь с масса». Майор был испуган ничуть не менее других, но он был человеком с чувством собственного достоинства и решил оправдать свое звание. К майору тут же примкнул «никудышный» Джим, быстроногий сметливый негр, который уже не раз на своем веку спасался в дальних болотах и вообще считал, что нет такой западни, из которой он бы не выбрался.

— Пусть остаются, — сказал Равенелу Колберн, — они будут у нас этой ночью дозорными.

Все прочие негры заколебались, идти или нет, но Колберн тут же решил их сомнения, громко скомандовав: «Шагом марш!»

— Знают, как выполнять приказ, — сказал майор Скотт, которому очень понравилась эта сцена. — Я воспитал их, масса, в воинском духе — обучил дисциплине.

Он был поистине счастлив в эту минуту, хотя до него доносились рыдания жены (известной под именем «мамми-майорши»), выделявшиеся в общем хоре стенаний и плача, с которым женщины и ребятишки тронулись в путь. Бедная мамми-майорша уже простила супругу его прегрешения месячной давности.

В опустевшем плантаторском доме Колберн принял командование.

— Если придется сражаться, — сказал он с усмешкой, — то под моим началом. Я представляю здесь армию и объявляю военное положение.

По его приказу они легли спать одетыми, чтобы в случае надобности быть готовыми к бегству. Колберн лишь посмеялся над предложением доктора забаррикадировать двери и окна, но зато приказал отпереть сундуки и разбросать кое-какие из менее ценных вещей. «Это будет приманкой, — сказал он, — и даст нам время уйти». Чтобы порадовать Скотта, он зарядил свой револьвер и двустволку доктора, но усмехнулся притом с самым скептическим видом: с такой огневой мощью техасцев, пожалуй, не сдержишь. Негров Колберн поставил в четверти мили от дома, вниз по дороге, и приказал им ни в коем разе не спать, не разводить огня, соблюдать тишину, а в случае приближения противника осторожно прокрасться домой и дать им сигнал. Майор умолял Колберна доверить ему двустволку, но тот отказал.

— С оружием в руках он будет вести себя хуже чем новобранец, — пояснил Колберн доктору. — Будет стрелять по пенькам и по каждой мелькающей тени. К утру перебьет всех полевых мышей на плантации.

Доктор был втайне взволнован приготовлениями Колберна и даже жалел про себя, что не ушел с вечера в форт или, по крайней мере, не отослал туда Лили. Лили молчала, была очень бледна и предпочла бы, наверно, окопы под Порт-Гудзоном, где ее охранял бы отважный супруг. Колберн велел им обоим скорее ложиться и постараться заснуть.

Во дворе, снаряженные, под седлом, стояли два мула, готовые в случае надобности немедленно тронуться в путь. Колберн вышел проверить упряжь на мулах, потом вернулся домой, надел саблю, пристегнул кобуру, потушил все огни и сел у распахнутого окна, вслушиваясь и пристально вглядываясь в окружающий мрак. Молодой ветеран был совершенно спокоен, хотя и успел принять больше предосторожностей, чем взбрело бы на ум боязливейшему из новичков. Каждый час он ходил инспектировать негров, стоявших в дозоре, потом забирался на насыпь послушать, нет ли шума шагов или конского топота на том берегу рукава, потом направлялся к упиравшейся в лес сахароварне проверить, что слышно в чаще, и вновь занимал свой пост у распахнутого окна. Было два часа ночи, луна заливала белесым светом окружающий плоский ландшафт. Колберну нездоровилось от усталости, да и рана побаливала. Только успел он поклясться, что завтра чем свет они непременно уедут, как две тени быстро скользнули под защиту ограды и дальше — на задний двор. Не дожидаясь доклада негров, Колберн прошел в соседнюю комнату и разбудил задремавших Равенела и Лили.

— Что случилось? — в тревоге спросил доктор, еще не пришедший в себя ото сна.

— Не знаю, — ответил Колберн, — но будьте готовы. — Вошли оба негра, задыхаясь от быстрого бега и от волнения.

— Они идут, капитан, — шепнул ему Скотт. — Быстро идут. Уже слышно коней. В четверти мили, не больше. Очень быстро идут. Дайте ружье, капитан. Я буду биться за нашу свободу, за масса, за мисс Лили.

— Бери, — сказал ему Колберн. — Доктор, вы едете в форт с миссис Картер. Джим поспеет за вами пешком. Мы с майором отправимся к лесу и откроем огонь; попробуем их отвлечь.

Все немедленно повиновались приказу. Когда мулы тронулись в путь своей неуклюжей рысцой, подгоняемые дубинкой шедшего сзади Джима, уже явственно слышался приближавшийся топот копей. Колберн даже зубами скрипнул с досады.

— Как я решился оставить их здесь на ночь? — бормотал он в горьком раскаянии.

— Скотт, нам придется драться, — сказал он негру. — Им ни за что не спастись, если мы не задержим этих мерзавцев. Сперва будем стрелять от дома, потом — перебежка к лесу и снова начнем стрелять. Мы им покажем, чего мы с тобой стоим.

— Слушаю, капитан, — ответил майор. Голос его прерывался, и он весь дрожал, по был твердо намерен сражаться и пасть, если надо, в бою за свободу и за своих благодетелей. Нехватку физической храбрости он восполнял моральной отвагой.

Колберн занял с майором позицию позади господского дома, откуда им было удобно следить за дорогой на Тибодо.

— Слушай меня внимательно, Скотт. Не вздумай стрелять, пока я сам не начну. И не вздумай стрелять, не прицелившись. Выстрелишь только раз, из одного ствола. Потом, под прикрытием ограды, мы побежим к лесу. Если они попробуют гнаться за нами верхом, мы будем скакать через изгородь туда и назад: это им затруднит погоню. Ну, а если они нас прижмут, будем драться. Не унывай, старина. Все это — дело привычки.