Чтение онлайн

– Аполлон, вы… то есть, ты… Тётя Поля говорила, что ты…

Казалось, она хотела спросить что-то важное, но не знала, с чего начать.

Аполлон встал из-за стола, подошёл к Клаве, чмокнул её в румяную щёчку, отчего она ещё больше зарумянилась.

– Спасибо, Клавочка. Очень вкусно! Ты замечательная хозяйка. Давно я так вкусно не ел…

– Ой, я сейчас музыку поставлю, – смущённо засуетилась Клава, и уже крутилась вокруг проигрывателя.

Через минуту из-за Клавиной спины раздалось шипение, а вслед за ним Алла Пугачёва – Аполлон уже безошибочно научился определять голос и манеру пения этой самой знаменитой в России певицы – запела о ясных, светлых глазах, которые она видит в сиянье дня.

Клава повернулась к Аполлону и сказала:

– Мне эта песня очень нравится.

– Разрешите пригласить? – Аполлон сделал галантный реверанс перед дамой, от которого дама ещё больше засмущалась.

Впервые за весь вечер он вступил в тесный осязательный контакт со своей новой знакомой. И этот контакт сразу вызвал в нём такое опьянение, перед которым померкли все цвета "Светофора". Обняв Клаву, которая доверчиво прильнула к нему, он почувствовал, что держит в своих руках такое богатство, о котором даже и не подозревал.

Молодое упругое горячее тело сквозь тонкую ткань платья прямо-таки жгло ладони. Пальцы его правой руки начали медленное путешествие по широкой Клавиной спине, а левая ладонь спустилась с талии на крутое бедро. Они слились в танце.

Уткнувшись лицом в мягкие пшеничные волосы, Аполлон вдруг унюхал какой-то едва уловимый запах. Нет, это был не запах духов или какой-нибудь другой химии, и даже не кухни. Это был какой-то незнакомый, или, может быть, отдалённо знакомый – на подсознательном уровне – для нюха Аполлона запах. Запах был очень слабый, он то появлялся, то пропадал, то вновь напоминал о себе. Но самое плохое было то, что запах этот был неприятный. Даже очень неприятный. Можно даже сказать, отвратительный запах. Аполлону, как и любому человеку приходилось сталкиваться со всякими запахами, в том числе и с отвратительными. Он знал, как пахнет чистое женское тело, как – не очень чистое, и даже как – вообще, не мытое неделю. Но то, что он сейчас время от времени унюхивал – он готов был дать голову на отсечение, – не принадлежало к спектру женских запахов. Это был явно инородный запах. И очень противный. И, судя по всему, очень стойкий – он возвращался вновь и вновь, давя в зародыше то сладкое возбуждение, которое уже было начало охватывать самые дальние уголки его души и тела.

Аполлон убрал голову с Клавиного плеча. Запах исчез, вернее, остался там, в волосах. И появился снова, когда нос Аполлона приблизился к Клавиному виску. Аполлон позабыл обо всех своих намерениях, и даже, похоже было, о том, что он танцует, и в руках у него такая! женщина. Он, как гончий пёс внюхивается в след убегающего зайца, обнюхал Клавину голову, пытаясь обнаружить источник этого идиотского запаха.

– Что с тобой, Аполлон? – услышал он возле своего уха голос Клавы.

Неожиданно прозвучавший вопрос вывел его из собачьего состояния.

– Да что-то такое… похоже, насморк, – нашёлся он.

– Что, и "Светофор" не помог? – засмеялась Клава, отстранившись.

Аполлон не ответил. Медленно, стараясь втягивать носом воздух как можно незаметнее, приблизил своё лицо к Клавиному. Запаха не было. Коснулся своими губами губ Клавы. Запаха не было. Это уже было счастье. Он с жадностью впился в эти сочные, сладкие губы, торопясь как можно полнее использовать эту удачу. Клава доверчиво прижалась к нему.

За это время Пугачёва уже успела разобраться со светлыми глазами, и теперь вместе с ещё не известным Аполлону певцом, певшим надрывным голосом, излагала историю о том, как в весеннем полночном небе в утренние сады падали две звезды. Наслаждаясь Клавой, Аполлон вслушивался в слова песни. Сначала они показались ему несколько странными – как может утро наступить в полночь? "Или, что, эти звёзды вылетают в полночь и летят до самого утра? Никогда такого не видел… Где ж это такое может быть? Наверно, где утро наступает в полночь… Где же это?" И тут до его просветлённых "Светофором" мозгов дошло – "А-а-а… Наверно, речь идёт о садах на какой-нибудь Земле Франца-Иосифа… или в Гренландии. Там, если я не ошибаюсь, ближе к лету солнце вообще никогда не заходит… Значит, оно светит и в полночь, и утром… Могут и, наоборот, вылететь утром, а прилететь в полночь…"

Пластинка кончилась, из проигрывателя исходил только шум со скрипом, а они стояли, прижавшись друг к другу, выключившись из действительности.

– Я пойду постелю кровать, – просто сказала Клава, когда их рты разъединились.

– Хорошо, – сказал Аполлон, – а я пока пойду подышу свежим воздухом.

– Там, в веранде – другая дверь есть, во двор.

Аполлон вышел во двор. Вдохнул полной грудью, улыбнулся, посмотрел на небо. "Луна, словно репа, а звёзды – фасоль, – пришла на ум слышанная по радио песня, -…спасибо, Клавуля, за хлеб и за соль", – переиначил он песенные слова.

Ночь была удивительно тихая. Только изредка в сарае взвизгивал поросёнок, увидевший во сне своё корыто с неизменной похлёбкой из барды, картошки, хлеба и крапивы – а что он мог ещё увидеть, несчастный смертник?, да вздыхала имевшая более широкий кругозор корова.

Аполлон подошёл к сараю. Внешняя дверь сарая была открыта, закрыта была только внутренняя, решётчатая – по грудь. Над этой решёткой виднелась голова коровы. Она равнодушно смотрела на Аполлона и сосредоточенно жевала.

– Что, у тебя тоже бессонница? – Аполлон с опаской посмотрел на корову и показал ей язык.

Корова вздохнула и громко пукнула.

Аполлон пьяно хихикнул.

– Эх ты, бесстыдница. Прямо при людях. Ни стыда, ни совести, – пристыдил он корову. – А ты знаешь, что одна женщина повесилась из-за того, что случайно пукнула в компании?.. Вот это совесть! Учись!.. Глаза твои бесстыжие… Хоть бы покраснела, – пожурил Аполлон потерявшее совесть животное и игриво тыкнул ей пальцем в нос.

Оросив стену сарая из уже успевшего опуститься после контакта с Клавиным лобком "шланга", Аполлон снова взглянул на "репу с фасолью", ещё раз благодушно показал язык корове, подумав при этом: "Уж если коровы умеют пукать, то динозавры и подавно умели, Яков Моисеич", и вошёл в дом.

Клава убирала со стола тарелки.

– Сейчас чаю попьём и пойдём спать, – сказала она, – чайник уже греется.

Но Аполлону не терпелось поскорее увидеть все эти пышные со всех сторон формы, которые скрывались под цветастым платьем, овладеть этим большим, но наивным, созданием, дать ему, этому большому ребёнку, почувствовать, что такое настоящий мужчина.

– А может, мы там попьём? – кивнул он на дверь, ведущую в другую комнату, которая, по его предположению, была спальней. – Что-то у меня голова кружится.

Клава посмотрела на него изучающе. Не в её правилах было чаёвничать в спальне – у каждой жизненной процедуры должно быть своё определённое место. Но Аполлон так просительно смотрел на неё, что она не выдержала, прыснула:

– Ладно, иди ложись. Я уже постелила. Так и быть, подам тебе чай в постель… Как барину какому-нибудь.

Аполлон ласково чмокнул её в румяную щёчку и пошёл в спальню.

Там было темно. Ярко светился только прямоугольник на полу у дверного проёма. Когда глаза привыкли к полумраку, можно было различить обстановку комнаты. Комната была маленькой, раза в полтора меньше того зала, где они трапезничали. Справа от двери стояла широкая старинная двуспальная кровать с металлическими спинками и шариками на них. У изголовья кровати – маленький торшер с двумя цветными пластиковыми абажурами. У противоположной стены, между двух окон, занавешенных плотными шторами, темнел сервант с деревянной нижней половиной и стеклянной верхней, а у стены слева стоял ещё один, на этот раз двустворчатый, шкаф. По бокам серванта, под окнами – два стула с навешенными на спинках женскими тряпками.