Чтение онлайн

Между тем Георгий Иванов ненавязчиво и негромко спрашивает у Космина:

— Вы не женаты, прапорщик?

— О, нет!

— А что-нибудь слышали о жене Николая Степановича?

— Не имел чести…

— Интереснейшая, незаурядная особа. Могу рассказать о ней, если хотите…

— Сделайте одолжение.

— Это было, кажется, в 1911 году. В «башне» — квартире Вячеслава Иванова — состоялась очередная литературная среда. Весь «цвет» поэтического Петербурга собирается там. Читают стихи по кругу, и «таврический мудрец» (сам Иванов), щурясь из-под пенсне и потряхивая золотой гривой, произносит приговоры. Вежливо-убийственные по большей части. Жестокость приговора смягчается только одним — невозможно с ним не согласиться, так он едко-точен. Похвалы, напротив, крайне скупы. Самое легкое одобрение — редкость.

Читают стихи по кругу. Читают и знаменитости и начинающие. Очередь доходит до молодой дамы, тонкой и смуглой.

Это жена Гумилева. Она «тоже пишет». Ну, разумеется, жены писателей всегда пишут, жены художников возятся с красками, жены музыкантов играют. Эта черненькая смуглая Анна Андреевна Ахматова, кажется, даже не лишена способностей. Еще барышней она писала:

Мило, не правда ли? Непонятно, почему Николай Степанович так раздражается, когда говорят о его жене как о поэтессе?

А Гумилев действительно раздражается. Он тоже смотрит на ее стихи как на причуду «жены поэта». И причуда ему эта не по вкусу. Когда их хвалят — насмешливо улыбается. — Вам нравится? Очень рад. Моя жена и по канве прелестно вышивает.

«Анна Андреевна, вы прочтете?»

Лица присутствующих «настоящих» расплываются в снисходительную улыбку. Гумилев, с недовольной гримасой, стучит папиросой о портсигар.

«Я прочту».

На смуглых щеках появляются два пятна. Глаза смотрят растерянно и гордо. Голос слегка дрожит.

«Я прочту.

На лицах — равнодушно-любезная улыбка. Конечно, несерьезно, но мило, не правда ли? Гумилев бросает недокуренную папиросу. Два пятна еще резче выступают на щеках Анны Андреевны…

Что скажет Вячеслав Иванов? Вероятно, ничего. Промолчит, отметит какую-нибудь техническую особенность. Ведь свои уничтожающие приговоры он выносит серьезным стихам настоящих поэтов. А тут… Зачем же напрасно обижать…

Вячеслав Иванов молчит минуту. Потом встает, подходит к Ахматовой, целует ей руку.

«Анна Андреевна, поздравляю вас и приветствую. Это стихотворение — событие в русской поэзии…» — завершает свой рассказ молодой собеседник Космина и потягивает красное терпкое вино из высокого бокала тонкого стекла.

Кирилл слушает рассказчика с удивлением, с удовольствием… Интуитивно он поворачивает голову правее и вновь встречается взглядом с парой прекрасных глаз незнакомки, внимательно изучающих его.

«Она явно смотрит на меня, а не на Иванова, — думает про себя Космин, поправляя пенсне на переносице. — Неужели мундир и погоны так прельщают ее? Иванов ничем не хуже меня, да и одет цивильно, по-светски. Но на проститутку она, во всяком случае, не похожа…»

— О чем, Георгий, вы так увлеченно рассказываете господину прапорщику? Мне показалось, что я услышал имя Анны Андреевны? — спросил Гумилев, слегка шепелявя.

— Да, Николай Степанович, я рассказал, что у вас есть жена и сын. Кстати, как ваш Левушка?

— Сын? Живет у моей сестры. Анна мало занималась им… Умный растет парень, крепкий. А с Анной Андреевной у нас, пожалуй, все закончено…

— Жаль… Прошу извинить, Николай Степанович.

Космин неясно помнил, как познакомился. Помнил, как дама с темными таинственными глазами встала из-за столика, расплачиваясь за кофе с официантом и собираясь уходить. Компания, в которой Кирилл продолжал восседать, еще только вошла во вкус общения. Был сделан очередной заказ спиртного и закусок. Иванов уморительно иронизировал и оценивал, приобщив к разговору полного и рассудительного собеседника из их же компании. Пазухин, открыв рот и пьяно улыбаясь, слушал Гумилева, вещавшего о высоком штиле, законах и назначении поэзии. И тут Космин решительно поднялся, поправляя ремень и снаряжение, застегивая крюк на вороте кителя.

— Господин прапорщик, не иначе вы решили оставить нас, или вам надо в клозет? Гм-гм, извините за тон, — произнес Пазухин.

— Был господин, да весь вышел. Я ненадолго отлучусь. Очень надо, господа… — пьяно и негромко пролепетал Космин, делая несколько неуверенных шагов к выходу.

— Оставьте его, подпоручик. Видите, с ним что-то происходит. Может быть, и пьян, но скорее влюблен, — негромко произнес Гумилев.

Космин поднялся по ступеням вверх и вышел на улицу. Смеркалось. Фонари, казалось, еще неярко освещали площадь и прилегавшие улицы. После ресторана, прокуренного, наполненного запахами, вареной, жареной, острой, приправленной, фаршированной снеди, ярких запахов вина, водки, пива, на улице ему показалось прохладно, свободно и чисто. Кирилл вдохнул всей грудью, расправил плечи. Она не успела уйти далеко. Трезвея, он быстрым шагом пошел вслед за ней. Она, услышав его торопливые шаги, обернулась, остановилась…

— Господин офицер, неужели вы взялись преследовать меня? — слышит он бархатный грудной голос.

— О нет, сударыня! Хотя, конечно, да, собираюсь, — подлетая, говорит Кирилл.

— Тогда извольте проводить меня до дома.

— С великим удовольствием!

Она ведет его налево от Марсова поля притихшими улицами столицы. Они говорят о поэзии, забыв даже познакомиться. Уже у парадного входа большого многоквартирного дома он приходит в себя, пытаясь определить, где находится.

Она протягивает ему свою визитку с адресом и номером телефона.

— Спасибо вам, молодой человек, что проводили даму в столь поздний час и в такое опасное время.

— Рад служить вам, сударыня!

Он принимает кисть ее правой руки в перчатке, целует ее.

— О-о-о, вот как! — негромко и с некоторым удивлением говорит она.

Он стягивает тонкую перчатку, властно, нежно поворачивает ее кисть ладонью вверх. Трепетно целует ее душистую, атласную ладонь, словно утопая в ней, касаясь стеклами пенсне запястья ее руки. Стекла слегка запотевают.

— Ах, даже так! — с явным удивлением и удовольствием восклицает она.

— И даже так, — тихо шепчет он, продолжая страстно целовать ее нежные пальчики.

— Тогда уж сделайте милость, господин офицер, проводите меня до дверей квартиры. Не предаваться же столь страстным чувствам здесь, на улице.

Она влечет его за собой. Он послушно и с удовольствием, сдерживая трепет в сердце, дрожь в коленях, следует за ней вверх. Шпоры позвякивают, цепляясь за каменные ступени.

— Как вас величать, мой рыцарь?