Чтение онлайн

Именно сэр Симон посоветовал мистеру Бикулле проконсультироваться с доктором Лессингом, когда тот пожаловался на дурные сновидения.

— Сам я ничего не смыслю в психоанализе, — сказал он, — но сейчас к психоаналитикам ходят все, и, пожалуй, они не принесут вреда, если у вас есть голова на плечах и вы не слепо им доверяете. Я познакомился с доктором Лессингом, когда он женился на родственнице моей супруги, и встречаю его время от времени. Думаю, он слишком эмоционален, но и я, наверное, не смог бы обуздать эмоции, если бы связал свою жизнь с такой женщиной. Он немного рассеян, но определенно умен и, надо сказать, честен. Как бы то ни было, кроме психоаналитиков, никого всерьез не интересуют наши сны.

Мистер Бикулла побывал на приеме у доктора Лессинга и по непонятным причинам вернулся оттуда очень довольный своим новым знакомством.

— Вы были правы, когда сказали, что доктор слишком эмоционален. У него масса поводов для волнений. По-моему, он никогда не был счастлив, но сейчас он просто несчастный человек, потому что прочитал слишком много книг, но так и не насытился чтивом.

Увлечение Индией, землей, несравнимой с богатым и грязным континентом, который был их общей родиной, сближало их. Индия стала надежной основой их дружбы, знание ее культов и храмов, правителей и аскетов, быта цыган, ростовщиков, тхагов, пребывающих в божественном опьянении, и самих богов — в том числе вечно танцующей в экстазе Кали, [6] и Ганеша [7] с маленькими глазками — связало их паутиной тонких, но прочных нитей.

Заходящее солнце Индии, вопреки всем ожиданиям, так сплотило их, что мистер Бикулла, не боясь обидеть своего благородного собеседника, позволил себе задать ему такой вопрос:

— Для чего вы живете — вы, сэр Симон, при нынешних-то обстоятельствах?

Состоятельная вдова, опечаленная бессмысленностью своего существования, лежа на кушетке в кабинете доктора Лессинга, сначала поведала ему о сходной природе своих переживаний по поводу смерти мужа и страданий после гибели своего силхемтерьера, а затем с убитым видом призналась в своей неразделенной страсти к парикмахеру средних лет из Стритэма. Доктор Лессинг терпеливо выслушал ее и устало распрощался с пациенткой. От переутомления у него пульсировало в висках.

Лессинг открыл окно и сделал глоток холодного искрящегося воздуха. Утром были первые осенние заморозки, и красное солнце выглянуло из-за горизонта в дымке. А позже, днем, неподвижный воздух позолотился слабым сиянием солнца. Оконные стекла заискрились цветом опавших листьев. Осенние дары природы доставляют тому, кто способен их оценить, больше удовольствия, чем буйное великолепие весны, думал он. Весна-переросток обманывает наши ожидания: разгулявшись, она становится вульгарной. Октябрь же никогда долго не держится и не раздает никаких обещаний, он радушно одаривает нас своими богатствами, высокие деревья кланяются на прощание, а проливные дожди обрушиваются на мертвые поля, чтобы омыть их перед зимней траурной церемонией. Но думать о зиме еще рано и неблагодарно по отношению к щедрой на дары осени. Впереди у доктора был целый час свободного времени, и дома никого сейчас нет, кроме австрийки-служанки; Клэр обещала повести ребенка на прогулку…

Он открыл дверь в гостиную и увидел расположившуюся на диване Клэр. Туфли валялись там, куда она их бросила, на полу рядом с кроватью. Подложив под спину пару подушек, она читала библиотечную книжку, американский полицейский роман.

— Привет, — сказала она. — Много денег сегодня заработал?

— Ты вроде бы собиралась отвести Клариссу в парк, — ответил Лессинг.

— Да, я хотела, но она закапризничала, и я уложила ее в постель.

— Но в такую хорошую погоду…

— Ты видел ее за обедом и прекрасно знаешь, что, когда она в таком настроении, ничего с ней не поделаешь.

— Она плохо ела, но это потому, что ты накормила ее шоколадом за час до обеда.

— Значит, опять я виновата?

— Ты должна отвечать за свои поступки, только и всего. Но дело не в этом, а в том, что в такой прекрасный день Клариссе не повредила бы прогулка в парке.

— По-твоему, я должна была насильно тащить ее туда, как бы она ни упиралась и ни хныкала?

— Она вполне… У нее ничего не болит? Ей, может быть, хотелось спать?

— Я дала ей успокоительное.

— Так проще, да? Кому же нужно лекарство, пациенту или няне?

— Я же говорю, ребенок плакал…

— Это, прежде всего, потому, что ты не подчиняешься моим простым правилам.

— Неужели ты всерьез думаешь, что я буду жить по твоим законам и правилам? Ты что, решил расписать мою жизнь по пунктам, как тебе заблагорассудится? И думаешь, я подчинюсь и буду жить по твоим командам? В таком случае я поищу себе другого психоаналитика!

Щеки Лессинга побледнели, губы и подбородок задрожали, но он сдержался, хотя Клэр уже почти кричала на него, стоя на полу в одних чулках. Он сказал дрогнувшим голосом:

— Если ты не понимаешь, что нельзя, ни в коем случае нельзя пичкать ребенка наркотиками, то твою жизнь просто нужно подчинить правилам.

— Ради Бога, не говори глупостей и не устраивай сцен! Я не пичкала ребенка наркотиками! Я дала ей успокоительное, только и всего.

— Успокоительное, которое содержит хлоралгидрат, — его, между прочим, британская фармакопея [8] признала наркотиком.

— Я не знаю и не хочу знать ничего об этой британской… как ее там… Достаточно того, что мне известно о тебе: ты всю свою жизнь занимаешься тем, что делаешь из мухи слона, и готов подвергнуть критике все, что не выудил из книг. Я сыта по горло твоим нытьем.

— А тебе никогда не приходило в голову, что я могу быть прав?

— Не приходило, потому что я знаю, отчего ты ноешь!

— Не надо, Клэр! Неужели ты в самом деле считаешь, будто все, что я говорю, — предвзятые суждения, направленные против тебя, и все мои доводы — это аргументы ad hominem? [9]

— Иди к черту, Джордж! Ты на своем-то родном английском языке мудрено выражаешься, а когда переходишь на латынь… о, пошел ты к черту!

В ее голосе было столько ненависти, будто она хотела выплеснуть на него весь свой гнев. Раздражение Лессинга, слабое, как плохой пловец в разбушевавшемся море, уступило место отчаянию, и он с позором покинул поле битвы.

— Это не так далеко, как тебе кажется, — сказал он и некоторое время наблюдал за Клэр. Она вернулась на свой диван, поправила подушки, пригладила волосы и опять раскрыла книжку и, все еще задыхаясь от злости, постаралась принять холодный и безразличный вид.

Он вернулся в свой кабинет и закрыл окно, потому что на улице похолодало. Становится все хуже, думал он, хотя и не сразу, постепенно. Так не может продолжаться до бесконечности, но это надолго. Я не знаю, куда деваться, и даже если бы знал…

Склонив голову и ссутулив плечи, он метался по комнате, пока неожиданное решение не привело его к письменному столу. Лессинг сел и нервными дрожащими пальцами открыл свой внушительных размеров дневник. Препарат, сказал он себе, не внесен в список британской фармакопеи, а между тем это сильнейший наркотик, который, к несчастью вызывает привыкание. Он достал массивный отрывной блокнот в черном переплете и стал искать последние записи о мистере Бикулле. Блокнот сразу открылся на нужном месте, и Лессинг увидел конверт, на котором он сам написал адрес сэра Симона Киллало, после того как мистер Бикулла ушел, а Клэр отправилась в ресторан. В конверте лежала пятифунтовая купюра, каковой он собирался расплатиться за картину с изображением тхагов и их жертвы; он забыл отправить это письмо.