Чтение онлайн

Давид подошел и обнял меня сзади. Он был тёплым и настоящим. Таким же настоящим, как солнце за окном, как крики детей на улице, как запах еды, доносившийся снизу — мама уже начала готовить ужин.

— Это и есть настоящее, — сказала я. — Всё остальное... всё остальное было просто плохим сном.

Я повернулась и обняла его. Мы стояли так, слушая, как в доме закипает жизнь — стук посуды, голос матери, что-то отвечающего ей отца. Обычные звуки. Звуки дома.

А за окном, в саду, стояло то самое апельсиновое дерево. И на его ветках висели плоды. Яркие, оранжевые, как маленькие солнца. Оставленные для нас.

Первый утренний свет пробивался сквозь голубые ставни, рисуя на стене полосатые узоры. Я проснулась от непривычных звуков: где-то далеко кричал петух, с улицы доносился смех детей и звонко щебетали какие-то незнакомые птицы.

Я лежала несколько минут, просто слушая. Никакого страха. Никакого ожидания подвоха. Только ленивое, сонное спокойствие. Рядом на подушке лежала записка, написанная твёрдым почерком Давида: «Ушёл с отцом в сад. Спи».

Я улыбнулась. «С отцом». Как просто и естественно это прозвучало.

Спускаясь вниз, я уловила аромат свежесваренного кофе и чего-то сладкого. Мама стояла у печи, помешивая в кастрюле густую шоколадную массу.

— !Buenos dias, mi amor! — она обернулась, и всё её лицо озарилось улыбкой. — Выспалась? Давид уже помогает твоему отцу собирать апельсины к завтраку.

Она говорила это так, будто так и было всегда. Будто не прошело пару месяцев страха, побегов и жизни впроголодь. Я вышла в сад. Воздух был тёплым и влажным, пах цитрусами и мокрой землёй. Давид и папа работали у дальних деревьев. Папа что-то объяснял, показывая рукой, Давид внимательно слушал, держа в руках плетёную корзину, полную оранжевых шаров.

Увидев меня, Давид улыбнулся — по-настоящему, без тени усталости в глазах.

— Смотри, — он протянул мне апельсин. — Только что с дерева. Говорят, самые сладкие.

Кожура была шершавой и маслянистой, пахла солнцем и жизнью.

Завтрак подавали во внутреннем дворике. На столе стояли кувшин со свежевыжатым соком, тарелки с нарезанным хамоном и сыром, тёплые круассаны и то самое шоколадное печенье, которое пекла мама.

Мы ели молча, но это была другая тишина — не напряжённая, а насыщенная, наполненная вкусами, запахами и простым человеческим счастьем. Папа налил всем кофе из высокого медного кувшина.

— Итак, — сказал он, отпивая свой напиток одним глотком. — Какие планы?

Мы с Давидом переглянулись. Планы? У нас не было планов. Только выживать.

— Не знаю, — честно сказал Давид. — Ещё не привыкли, что можно... планировать.

Папа кивнул, его мудрые, иссечённые морщинами глаза смотрели на нас с пониманием.

— Тогда сегодня планы буду строить я, — он отложил чашку. — Первое: после завтрака — сиеста. Вы оба выглядите как выжившие, а не как отдыхающие. Второе: вечером поедем в город. Нужно купить тебе, — он ткнул пальцем в Давида, — нормальные шлёпанцы, а не эти ужасные туристические сандалии. И третье: завтра — на море.

Мама засмеялась:

— Ты как всегда, всё по плану.

— А как иначе? — папа развёл руками. — Кто-то должен думать за этих двоих, пока они приходят в себя.

После завтрака мы действительно уснули — глубоким, безмятежным сном, без кошмаров и тревожных вздрагиваний. Вечером папа, как и обещал, повёз нас в ближайший городок. Узкие улочки, выбеленные дома с цветами на балконах, шумные площади, где пожилые мужчины играли в петанк. Мы бродили по рынку, пробовали оливки и сыры с прилавков, и папа действительно заставил Давида купить кожаные сандалии местного производства.

— Теперь ты почти как местный, — с удовлетворением заключил он, осматривая Давида. — Осталось только научиться правильно есть паэлью и ругаться на каталанском.

Мы ужинали в маленьком ресторанчике у моря. Ели жареных сардин, макая хлеб в оливковое масло, и пили холодное вино. И я смотрела на Давида, который спорил с отцом о сортах оливок, и на маму, которая смеялась их спору, и думала, что, возможно, это и есть то самое «после». Та жизнь, что начинается, когда заканчивается кошмар.

Возвращались домой затемно. Давид вёл машину, а папа, сидя на пассажирском сиденье, что-то увлечённо объяснял ему, показывая на дорогу. Мама дремала рядом со мной на заднем сиденье, положив голову мне на плечо.

Дома, провожая нас наверх, папа вдруг положил руку на плечо Давиду.

— Завтра в шесть утра выходи. Покажу, как правильно выбирать рыбу на рынке. Мужское дело.

Давид кивнул с такой серьёзностью, будто ему поручили государственную тайну.

В нашей комнате с голубыми ставнями пахло ночными цветами и свежевыстиранным бельём. Давид стоял у окна, глядя на тёмный сад.

— Я не знаю, как это... просто жить, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Без постоянного страха. Без необходимости постоянно оглядываться.

Я подошла и обняла его сзади.

— Научимся, — прошептала я. — Вместе.

Он повернулся и прижал меня к себе. За окном кричали ночные птицы, а в доме пахло счастьем — простым, немудрёным, таким желанным и таким, наконец, обретённым.

Утро началось с крика чаек и запаха кофе, доносившегося снизу. Я потянулась, чувствуя, как лучи солнца ласково греют мои щеки через щели в ставнях. Рядом на подушке снова лежала записка: «Ушел с отцом на рынок. Не скучай. Д.»

Я улыбнулась, представляя себе эту пару — Давида в его новых сандалиях и моего отца в своей неизменной клетчатой рубашке, горячо спорящих о качестве только что пойманной рыбы.

Спускаясь вниз, я увидела маму за столом во внутреннем дворике. Она чистила апельсины, а перед ней стояла высокая стопка испанских газет.

— !Buenos dias, carino! — она улыбнулась, отодвигая газеты. — Твой отец забрал твоего молодого человека, как будто он местный житель. Говорит, должен научить его всем премудростям.

Она подвинула ко мне тарелку с очищенными апельсинами. Сок был таким сладким и свежим, что щипал язык.

— Что это? — я кивнула на газеты.

— А, ничего важного, — она отмахнулась, но я заметила, как тень пробежала по ее лицу. — Старые новости. Из России.

Я взяла верхнюю газету. Заголовки говорили сами за себя: «Коррупционный скандал в издательском холдинге: новые аресты», «Дело «Морского бриза» раскрыто».

Мама осторожно положила свою руку на мою.

— Не стоит, mi vida. Это все в прошлом. Ты в безопасности. Вы оба в безопасности