Чтение онлайн

Я отложила газету, чувствуя, как холодок страха пробежал по спине. Но он был уже не таким острым, больше похожим на эхо далекого грома.

— Они... они действительно все? — спросила я тихо.

— Все, кого нужно, — уверенно сказала мама. — Твой отец звонил своему знакомому в посольство. Дело закрыто. Вы свободны.

В этот момент со стороны калитки послышались голоса. Вернулись наши мужчины. Давид нес сетку с рыбой, а отец — бутылку вина и длинный багет.

— Посмотри на этого русского! — отец хлопнул Давида по плечу. — Натуральный испанец! Торговался с рыбаком, как старый пират!

Давид улыбался, и в его глазах светилось странное выражение — гордости и легкого смущения.

— Он сказал, что я плохо говорю по-испански, — объяснил Давид. — Поэтому должен платить вдвойне.

Все засмеялись. Этот смех, такой простой и естественный, казался самым прекрасным звуком на свете.

Завтрак затянулся. Мы ели жареную рыбу с лимоном, макали хлеб в оливковое масло и пили вино. Отец рассказывал забавные истории из жизни местных рыбаков, а мама подливала всем кофе.

Потом мы поехали на море. Не на туристичекий пляж, а в маленькую бухту, куда отец любил ходить с удочкой. Вода была изумрудно-зеленой и невероятно прозрачной.

Я сидела на теплых камнях, смотрела, как Давид и отец бредут по кромке воды, о чем-то споря, и чувствовала, как что-то тяжелое и темное окончательно отпускает меня. Тает под испанским солнцем, как морская пена на песке.

Вечером мы вернулись домой уставшие, загорелые и счастливые. Мама накрыла на стол во дворе, зажгла свечи в стеклянных колпаках против мошек.

Мы ужинали при свете звезд и свечей. Говорили мало — просто наслаждались едой, вином и компанией друг друга.

Когда мама с отцом ушли спать, мы с Давидом остались сидеть во дворе. Он взял мою руку и провел пальцем по моим ладоням — по тем самым ладоням, что еще недавно были покрыты мозолями от колки дров и стирки в ледяной воде.

— Я не знаю, что будет дальше, — тихо сказал он. — Но я знаю, что хочу, чтобы это было вот так. Тихо. Спокойно. С тобой.

Я прижалась к его плечу, глядя на море звезд над головой. Тех самых звезд, что видели и нашу боль, и наше счастье.

— У меня есть идея, — сказала я. — Давай откроем маленькое кафе. Здесь, в городке. Будем подавать кофе и тот самый миндальный торт. А вечерами — вино и паэлью.

Он помолчал, а потом рассмеялся — тихим, счастливым смехом.

— Ты с ума сошла? Мы же ничего не понимаем в ресторанном бизнесе.

— Ничего страшного, — сказала я.

Он посмотрел на меня, и в свете свечей его глаза были темными и бездонными.

— Хорошо, — согласился он. — Но паэлью буду готовить только я.

Мы сидели так еще долго, держась за руки и слушая, как в ночном саду стрекочут цикады. Впереди была целая жизнь — не идеальная, не легкая, но наша и в ней больше не было места страху. Только утренний кофе, шум прибоя и запах апельсинов в нашем собственном саду.

Год спустя.

Утро начиналось с аромата свежемолотого кофе и сладковатого дымка от миндальных пирожных, которые только что вынули из печи. Я протирала столик на веранде нашего маленького кафе «Naranja» — «Апельсин», когда услышала знакомый скрип тележки.

Старый рыбак Мануэль, наш главный поставщик, подвозил ежедневный улов. Давид уже ждал его у задней двери, закатав рукава, с серьезным видом проверяя свежесть рыбы. Они обменивались парой фраз на ломаном испанско-каталанском, который за год стал нашим вторым языком.

— Привет, великолепная Мария! — крикнул мне Мануэль, усаживаясь за свой постоянный столик. — Как обычно, пожалуйста!

Я кивнула, наливая ему кружку темного эспрессо. «Обычное» — означало кофе без сахара и кусок того самого миндального торта, рецепт которого мама, наконец, выпытала у старой Марсии из кондитерской.

Кафе было нашим детищем. Маленьким, всего пять столиков внутри и три на мощеной площадке перед домом. Мы открыли его через полгода после приезда. Папа помог с бумагами, мама — с рецептами, а мы с Давидом вложили в него все — наши последние силы, остатки денег и безумную надежду начать все с чистого листа.

Первые месяцы были тяжелыми. Местные смотрели на нас с любопытством, но без особого доверия. Два русских, открывающих кафе в испанской глубинке? Сомнительно.

Но Давид оказался упрям. Его паэлья, которую он постигал под строгим руководством отца и десятка местных рыбаков, стала легендой. А мой кофе и выпечка — тем, ради чего сюда заезжали даже из соседних городков.

Дверь кафе распахнулась, впуская утреннее солнце и папу. Он теперь был нашим официальным дегустатором и главным критиком.

— Ну что, — уселся он за столик, снимая свою неизменную шляпу. — Показывайте, чем сегодня кормить будете.

Давид уже нес ему тарелку с только что приготовленными «чуррос» — хрустящими палочками с шоколадным соусом.

— Новый рецепт, — сказал он, стараясь сохранять серьезность, но я видела, как он нервничал. — С апельсиновой цедрой.

Папа откусил, помолчал, жуя, потом кивнул.

— Сойдет. Но в следующий раз цедры поменьше. Перебивает вкус.

Это «сойдет» было высшей похвалой.

Постепенно кафе наполнялось народом. Соседи, туристы, заблудившиеся велосипедисты. Шум голосов, звон посуды, запах кофе и свежей выпечки — это был наш новый мир. Звук мирной жизни.

Иногда, очень редко, я ловила себя на том, что машинально ищу глазами выход или вздрагиваю от громкого хлопка. Но потом смотрела на Давида, спокойно разливающего вино за стойкой, на маму, помогающую мне за столиками, на отца, спорящего о политике с Мануэлем, и страх отпускал.

Он уходил, как уходит зимний холод под жарким испанским солнцем. Медленно, неохотно, но навсегда.

Вечером, после того как мы закрыли кафе и убрались, мы сидели с Давидом в нашем саду. В руках у него была гитара, которую он недавно купил на барахолке и теперь учился играть. Получалось пока ужасно, но он старался.

Я смотрела на звезды — те самые, под которыми мы прятались, бежали и боялись. Теперь они были просто звездами. Красивыми, далекими, но не несущими никакой угрозы.

Давид отложил гитару, обнял меня за плечи.

— Скучаешь? — тихо спросил он.

— По чему? — я удивилась.