Чтение онлайн

Я все еще умираю с голоду, но мне так же хочется узнать о нем, как и поесть.

— Уже около четырех, может быть, четырех с половиной лет. Я познакомился с Джастином, когда пробыл здесь около полугода, и с тех пор мы близкие друзья.

— Откуда твоя семья?

Он откладывает меню и изучает меня.

— Это захолустный городок примерно в трех часах езды отсюда. Они все еще живут там — мои мама, папа и брат. Мы не очень близки.

— Это отстой.

Может, я и не очень близка со своими родителями, но, по крайней мере, у меня есть брат.

Он пожимает плечами.

— Что есть, то есть. На моей стороне много людей.

Я улыбаюсь.

— Я на твоей стороне, по крайней мере, гипотетически.

Он широко улыбается, демонстрируя свои идеально ровные белые зубы. — Ты не хочешь снова торчать на краю клетки?

Я содрогаюсь.

— Я пас. Почему они вообще называют это «клеткой»? Ты звучишь как животное.

— Тебе стоит открыть глаза, когда я буду драться в следующий раз, Пинки… Я и есть животное.

Дрожь пробегает по моей коже, оставляя за собой мурашки.

Он действительно страшный парень.

Затем появляется официантка, чтобы принять наш заказ на напитки, и когда она уходит, мрачный блеск в его глазах рассеивается.

— Ты ходила здесь в школу?

Я киваю.

— После окончания средней школы я уехала изучать физиотерапию.

— Так вот откуда ты знаешь Джулиет?

— Да, мы дружим с тех пор, как мне исполнилось восемь. Она училась на ветеринарную медсестру в другом колледже, но на втором курсе перевелась, чтобы быть поближе ко мне, в мой первый год — она на год старше меня.

— Мило.

— Это слово странно звучит из твоих уст.

Он усмехается.

— Почему?

— Суровые мужчины, которые выглядят так, будто могут разорвать тебя пополам, обычно не произносят таких слов, как «мило»...

— Красивые девушки с розовыми волосами обычно не говорят о большом злодее, бойце ММА, который «разрывает их пополам». — Он хитро улыбается, с его губ слетает сексуальный подтекст.

— Боже мой, я не так это сказала. — Я чувствую, как горят мои щеки. — Я имела в виду, голыми руками.

— Просто замолчи, Пинки, ты и так уже по уши в дерьме.

О Боже милостивый.

— Ну и кто теперь говорит неуместную чушь, а? — Я хихикаю.

Он смеется, долго и громко. — Знаешь, Рэмси, я давно так не смеялся.

— Неважно. Ты всегда смеешься и улыбаешься.

Он качает головой.

— Это только когда я с тобой.

Я краснею.

— Серьезно, спроси любого, я обычно хмурюсь. Если так пойдет и дальше, это плохо скажется на моей репутации — люди начнут просить у меня фотографии и всякую хрень подписывать, если я не буду осторожен.

— Тебя никогда не просят? — Спрашиваю я, благодарная за небольшое изменение темы разговора. Я не совсем понимала, что сказать, когда он был таким милым.

Он пожимает плечами.

— Не-а, не многим хватает смелости… Я горжусь тем, что я неприступный.

Конечно, он может выглядеть крепким орешком, но я никогда не чувствовала к нему ничего, кроме радушия.

Я оглядываюсь и вижу, как молодой парень за соседним столиком поднимает телефон, чтобы сфотографировать Хадсона, изо всех сил стараясь не привлекать к себе внимания. Я уклоняюсь в сторону.

С меня хватит этого дерьма с моим отцом на всю жизнь.

В отличие от Хадсона, мой отец ценил свою открытость, и мое детство страдало из-за этого.

Нам приходилось останавливаться и разговаривать с каждым фанатом — с каждым бойцом. Мы отправлялись на семейные праздники, которые состояли из посещения местных спортивных залов и набора бойцов.

Хотя я согласна, что в том, как мой отец находил время для всех, есть что-то благородное, было бы здорово, если бы он хоть раз нашел время и для меня.

Джастину, очевидно, это нравилось — иметь такого отца, как у нас, было заветной мечтой для начинающего бойца.

— Ты не очень близок со своими родителями? — Спрашиваю я его.

Он качает головой. — Они не одобряют мой выбор профессии.

Я хватаюсь за грудь в притворном возмущении. — Какой матери не понравится видеть, как ее ребенка избивает до полусмерти другой мужчина?

Он усмехается. — Если я все делаю правильно, то я тот, кто наносит удар.

Он делает все правильно. Я в этом уверена.

— Я не ожидал, что они будут в первых рядах на каждом бою, но я думал, что они будут поддерживать меня, а не отрекаться от меня.

В его глазах боль, которую, готова поспорить, он редко показывает.

— Ты с ними вообще не разговариваешь?

— Моя мама присылает открытки на Рождество и на мой день рождения.

Я тянусь через стол и, недолго думая, беру его за руку.

— Это действительно дерьмово, чемпион.

Он пожимает плечами, переплетая свои пальцы с моими.

— Такова жизнь.

— А что насчет твоего брата? Вы часто с ним видитесь?

— Немного, — отвечает он, не отрывая взгляда от наших переплетенных рук. — Он мой бухгалтер. Я думаю, он стал немного более понимающим, поскольку видит баланс моего банковского счета — не то, чтобы я делал это ради денег.

— Готова поспорить, что деньги не помешают.

Он улыбается, поднимая голову, чтобы посмотреть на меня.

— Конечно, нет.

Официантка возвращается с нашими напитками, и я неохотно выдергиваю свою руку из его.

Она принимает наш заказ и снова исчезает.

— А как насчет тебя? Дружишь со своими стариками?

Я качаю головой, делая глоток своего шоколадно-молочного коктейля.

— Не совсем. Если ты не боец, то в глазах моего отца ты просто не существуешь. А если ты не существуешь в его глазах, то моя мать тоже тебя не видит.

Он хмурится.

— Это полный пиздец.

— Такова жизнь, — повторяю я его слова в ответ. — Не то, чтобы они были ужасны по отношению ко мне или что-то в этом роде. У меня было все, что мне было нужно. Они купили мне машину, когда мне исполнилось шестнадцать, они оплатили обучение в колледже… Не знаю, наверное, я просто упустила от них что-то настоящее.